Чей Самарканд?

Марко Рубио на Регистане. Фото Викисклад

Несколько публикаций иранских дипломатических представительств о «персидском наследии» Самарканда неожиданно привели к дипломатическому конфликту между Ташкентом и Тегераном. Поводом стал визит в древний город госсекретаря США Марко Рубио: отвечая американскому чиновнику на его выпады в адрес Ирана, иранские дипломаты назвали Регистан частью «персидской цивилизации и архитектуры» и «ирано-исламской цивилизации». Узбекистан увидел в этом одностороннюю трактовку собственной истории и передал иранскому послу ноту протеста.

На первый взгляд спор может показаться почти терминологическим. Связь Самарканда с иранскими языками и персидской культурой настолько очевидна, что отрицать ее бессмысленно. Город был одним из главных центров ираноязычного Согда, несколько столетий находился в составе Ахеменидской державы, позднее вместе с Бухарой стал важнейшим центром персоязычной культуры. Персидский язык веками был здесь языком литературы, науки и образованной городской среды. Персидские тексты сохранились и на памятниках самого Самарканда.

Но от признания этого огромного культурного пласта до определения Регистана как «персидского наследия» довольно большое расстояние. Самарканд существовал до включения региона в древнеперсидскую державу, менялся после нее и на протяжении тысячелетий впитывал настолько разные традиции, что попытка выбрать одну из них в качестве главной неизбежно обедняет историю города.

Не случайно ЮНЕСКО определяет Самарканд совсем иначе — как «перекресток культур».

Как Самарканд оказался в ирано-американском споре

История началась далеко от Центральной Азии.

В начале октября Марко Рубио, выступая в Афинах, вспомнил разорение города персидской армией Ксеркса в 480 году до нашей эры и совместил исторический экскурс с резкой критикой нынешнего руководства Ирана. Через пару недель, 19 октября, госсекретарь США побывал на Регистане. Иранская дипломатия увидела в этом возможность для эффектного ответа.

Посольство Ирана в Армении заявило, что место, где стоит Рубио, является частью «персидской цивилизации и архитектуры». Иранская миссия при Организации исламского сотрудничества (ОИС) напомнила о глубокой связи Самарканда с иранской цивилизацией. Посольство в Болгарии употребило формулу «персидское наследие», другие иранские дипмиссии тоже использовали самаркандскую архитектуру как аргумент в полемике с Вашингтоном.

То, что предназначалось американцам, вызвало раздражение в Ташкенте. 23 октября первый заместитель министра иностранных дел Узбекистана Бахромжон Алоев встретился с послом Ирана Мохаммадом Али Эскандари. Дипломату передали ноту протеста. Узбекская сторона заявила, что публикации представляют историко-культурное наследие Самарканда односторонне и используют его в политических целях.

МИД отдельно подчеркнул, что наследие Самарканда, Бухары, Хивы и других исторических городов складывалось на протяжении многих веков, а историко-культурный облик Самарканда отражает историю, традиции государственности и культурное развитие узбекского народа. После этого некоторые иранские дипломатические представительства удалили соответствующие посты.

После протеста Ташкента посольства Ирана в Армении, Болгарии, Зимбабве, Финляндии и Китае удалили спорные публикации из X.

Позднее ситуацию прокомментировал официальный представитель МИД Ирана Исмаил Бекаи. Он пояснил, что публикации некоторых иранских диппредставительств были адресованы прежде всего американской стороне, и подчеркнул, что Тегеран придает большое значение отношениям с Узбекистаном. Самарканд и Бухару он при этом назвал частью «общее цивилизационное и культурное наследие, связывающее Иран с народами региона».

В заявлении Бекаи не прозвучало извинений или признания прежних формулировок ошибочными. От тезиса о принадлежности Самарканда к связанному с Ираном цивилизационному пространству Тегеран также не отказался, однако вместо «персидского наследия» официальный представитель МИД говорил уже об общем наследии Ирана и народов региона.

Никаких территориальных претензий при этом не прозвучало. Спор возник вокруг другого — права современного государства обозначить сложное трансрегиональное наследие как часть собственной цивилизации и использовать такую атрибуцию в сегодняшнем политическом конфликте.

И здесь история Самарканда действительно требует осторожности.

Иранский — еще не значит персидский

Самаркандская история начинается раньше того периода, который можно уверенно связать и с историческим Согдом, и тем более с Персией.

По данным ЮНЕСКО, следы поселений в Самаркандском оазисе относятся примерно к 1500 году до нашей эры, а древний город на Афрасиабе возник в VII веке до нашей эры. Уже одно это делает сомнительной попытку искать для Самарканда единственное цивилизационное «начало».

Афрасиаб. Фото Викисклад

Позднее город стал одним из главных центров Согдианы. Согдийский действительно относится к иранским языкам. Encyclopaedia Iranica определяет его как восточноиранский язык, распространенный прежде всего на территории нынешних Узбекистана и Таджикистана.

Но здесь легко попасть в терминологическую ловушку. «Иранский» в исторической лингвистике — название языковой семьи, а не указание на принадлежность к государству Иран. Персидский относится к западноиранской ветви, согдийский — к восточноиранской. К этой же большой семье относятся, например, бактрийский, хорезмийский и осетинский языки. Поэтому «ираноязычные согдийцы» и «персы» — далеко не одно и то же.

Связь с древнеперсидской государственностью, конечно, тоже существовала. Около 540 года до нашей эры Кир Великий завоевал Согдиану, и до походов Александра Македонского регион оставался северо-восточной областью Ахеменидской державы.

Эту страницу истории нет смысла преуменьшать. Но она является именно страницей — не началом всей истории Самарканда и тем более не объяснением памятников, которые появятся здесь через полторы-две тысячи лет.

Так же смотрит на регион подготовленная Всемирным обществом по изучению, сохранению и популяризации культурного наследия Узбекистана (WOSCU) книга-альбом «Согдиана: сердце Шелкового пути». Согдиана помещена авторами «в сердце Центральной Азии», а сама согдийская культура предстает самостоятельным явлением, развивавшимся в постоянном контакте с соседними цивилизациями.

Именно способность воспринимать чужое и перерабатывать его в собственную традицию станет одной из постоянных черт Самарканда.

Как персидский стал своим и при чем здесь таджики

После арабского завоевания и исламизации языковая карта региона постепенно изменилась. Согдийский утрачивал позиции, а Самарканд и Бухара превращались в важнейшие центры новоперсидской культуры.

И здесь иранская сторона опирается на совершенно реальный исторический фундамент.

Персидский в Центральной Азии был вовсе не иностранным языком, который однажды принесли сюда с территории современного Ирана. Мавераннахр сам участвовал в развитии новоперсидской литературы и культуры. В последующие века персидский стал языком поэзии, науки, историографии, администрации и дворов далеко за пределами собственно Персии — от Центральной Азии до Индии.

Для описания этого мира историки используют понятие Persianate — персианатное культурное пространство. Оно принципиально шире Ирана. В книге The Persianate World: The Frontiers of a Eurasian Lingua Franca под редакцией Нила Грина показано, насколько широко распространялась персоязычная высокая культура — через Центральную Азию, Южную Азию, Кавказ, Анатолию и Балканы.

Самарканд бесспорно принадлежал к этому миру. Но персианатный не означает иранский в современном государственно-национальном смысле.

Особенно хорошо это видно в самом Самарканде, где персоязычная традиция не исчезла вместе со средневековыми государствами. Она продолжила жить в местной культуре и языке.

Самарканд вместе с Бухарой Encyclopaedia Iranica называет традиционным культурным центром таджиков с многочисленным таджикским населением. Сам таджикский язык — центральноазиатская разновидность новоперсидского; он и сегодня распространен в Самарканде.

Это важное обстоятельство для нынешнего спора. Персоязычное наследие Самарканда нельзя провести прямой линией из Средневековья к современному Ирану, словно местная история за прошедшие столетия куда-то исчезла. Персидский язык развивался здесь внутри собственной центральноазиатской среды и стал важнейшей частью культуры местных таджиков.

В XIX веке таджики были широко представлены в городской среде Бухары и Самарканда. Однако этническая картина этих городов не укладывалась в жесткие категории, привычные современному национальному мышлению. Таджикский и тюркские языки сосуществовали на протяжении столетий; двуязычие, смешанные браки и общая городская культура связывали разные группы населения.

Эти особенности не исчезли и в XX–XXI веках, хотя советская национальная политика, развитие национальных систем образования и изменение языковой среды повлияли на самоидентификацию людей и на то, как их стали классифицировать. Поэтому историю Самарканда и Бухары нельзя объяснить исключительно через современные этнические категории: наряду с ними важны язык, семейная история, местная принадлежность и общая культурная среда.

Таджики поэтому не являются примечанием к персидской истории Самарканда. Они — часть самого Самарканда и один из главных носителей его живой персоязычной традиции.

Но есть в городе и другая община, которая еще сильнее показывает, насколько плохо здесь работают простые национальные ярлыки.

Иранцы Самарканда, которые говорят по-узбекски

В Самарканде давно живут так называемые ирони — среднеазиатские иранцы, исторически в значительной части исповедующие шиитский ислам. С таджиками их смешивать не следует.

Исследователи связывают формирование этой общины с несколькими волнами переселения из разных областей Ирана, Хорасана и северного Афганистана. Одни попадали в Мавераннахр насильственно, в том числе как пленники, другие приезжали позднее сами. Среди их предков были выходцы из Мерва, Мешхеда, Сабзевара, Хорасана и Иранского Азербайджана — не только персоязычное, но и тюркоязычное население.

Самарканд со временем стал крупнейшим центром этой общины в Узбекистане. При этом точных данных о ее численности нет: в разные периоды ирони могли записываться иранцами, таджиками или узбеками. Исследователи поэтому прямо предостерегают от попыток назвать точную современную цифру.

Еще интереснее вопрос с языком. Если бухарские ирони сегодня в основном говорят по-таджикски, то среди самаркандских ирони в повседневной жизни преобладает узбекский. Академическое исследование связывает это в том числе с разным происхождением групп: часть предков самаркандской общины пришла не только из персоязычных районов, но и из Иранского Азербайджана и других тюркоязычных областей. Главными объединяющими признаками для ирони оказались историческая память и шиитская традиция, а вовсе не единый язык.

В результате в одном городе сосуществуют весьма показательные группы: таджики, говорящие на центральноазиатской разновидности персидского, но не являющиеся иранцами; ирони, сохраняющие иранскую идентичность, но говорящие по-узбекски; узбеки, для многих из которых таджикская речь является привычной частью городской среды.

Самарканд плохо поддается формуле «язык = этнос = государство». И его архитектура устроена примерно так же.

Регистан строили не один век

Нынешний Регистан вообще невозможно приписать одной эпохе.

Первым из трех сохранившихся зданий площади появилось медресе Мирзо Улугбека, возведенное в 1417–1420 годах. WOSCU в книге-альбоме «Архитектурная эпиграфика Узбекистана. Самарканд. Регистан» публикует его надписи, в том числе текст, связанный со строительством здания.

Тилля-Кори. Фото suntravel.uz

Два других сооружения на Регистане появились примерно через двести лет. В XVII веке при правителе Самарканда Ялангтуше Бахадуре напротив медресе Улугбека построили Шердор, а затем Тилля-Кари. Именно эти здания завершили знаменитую трехстороннюю композицию площади.

Источники связывают Ялангтуша с алчинской военной знатью Бухарского ханства; в узбекской историографической традиции его относят к узбекскому роду алчин, хотя вопрос его более узкой этнической атрибуции обсуждается и в казахстанской историографии. Сам факт его роли в управлении Самаркандом и строительстве Регистана сомнений не вызывает.

Иранское архитектурное влияние при создании ансамбля площади Регистан вполне реально. Международная база исламской архитектуры Archnet связывает четырехайванную композицию Шердора с иранской типологией медресе.

Но архитектура вообще редко развивается внутри одной национальной коробки. Шердор одновременно продолжает тимуридскую традицию масштабности и сознательно вступает в диалог со стоящим напротив медресе Улугбека. Иранская типология здесь становится материалом для собственного самаркандского ансамбля.

То же самое видно в эпиграфике. На памятниках Самарканда сохранились арабские, персидские и тюркоязычные тексты. Один из самых выразительных примеров WOSCU обнаружило на мавзолее Ширин-бика-ака в Шахи-Зинде — там сохранились стихи Саади Ширази. Персидский классик на стене тимуридского мавзолея в Самарканде — едва ли не идеальный образ всей этой истории.

Саади здесь не чужой. Но его присутствие не делает мавзолей иранским сооружением. Персидская литература стала органической частью культуры Самарканда именно потому, что город умел присваивать в хорошем смысле слова — включать внешнее в собственную традицию.

Самарканд не только получал влияние

Еще один неудобный для односторонней схемы аргумент дает сама ЮНЕСКО. Организация считает XIV–XV века, когда Самарканд был столицей Тимуридов, периодом его наиболее значительного развития и характеризует искусство и архитектуру города как важнейшие этапы именно центральноазиатской культурной и политической истории. Регистан и Биби-Ханым, по оценке ЮНЕСКО, сыграли важную роль в развитии исламской архитектуры на огромном пространстве от Средиземноморья до Индийского субконтинента.

Фото UNESCO

Но особенно показательно направление этого влияния. ЮНЕСКО отмечает, что достижения тимуридских мастеров Самарканда повлияли на последующее развитие архитектуры региона и способствовали достижениям Сефевидов в Персии, Великих Моголов в Индии и Османов в Турции.

То есть культурное движение шло не только из Персии в Мавераннахр. В XV веке Самарканд сам был настолько мощным художественным центром, что его архитектурные идеи распространялись в обратном направлении, в том числе в Персию.

При такой картине вопрос «кто у кого заимствовал?» быстро теряет смысл. Перед нами общее культурное пространство с несколькими центрами, которые в разные эпохи то воспринимали чужое влияние, то сами становились его источником.

Иранские ученые — внутри проектов WOSCU

Именно поэтому нынешний дипломатический конфликт выглядит особенно любопытно на фоне реальных научных отношений Узбекистана и Ирана.

Форум WOSCU. Фото WOSCU

WOSCU не только не исключает иранскую составляющую из истории Узбекистана, но системно изучает ее вместе с иранскими специалистами.

На одном из конгрессов Всемирного общества исследовательница из тегеранского Университета Тарбиат Модарес Махназ Шайестефар вместе с иранским коллегой сравнивала архитектурное убранство Регистана с площадью Накш-э Джахан в Исфахане. Позднее на VII Международном конгрессе WOSCU она представила отдельный проект «Культурное наследие Узбекистана в собраниях Ирана». В работе общества участвовали и специалисты Национального музея Ирана, включая его бывшего директора Дарьюша Акбарзаде.

Сам подход здесь принципиален: предмет может физически находиться в Тегеране, быть создан в персоязычной художественной среде и при этом оставаться важнейшим источником для истории Узбекистана и Мавераннахра.

В феврале 2024 года научный советник WOSCU Рустам Жабборов встретился в Тегеране с заместителем министра культуры и исламской ориентации Ирана Мохаммадом Хазаи. Иранской стороне тогда передали факсимильную копию миниатюры к «Гулистану» Саади, которая, по данным общества, была создана в Самарканде в XVI веке.

Опять тот же сюжет: персидский автор, самаркандская художественная школа, современный Иран и современный Узбекистан оказываются связаны одним произведением — без необходимости объявлять его историю исключительно чьей-то одной.

Что Узбекистан ищет в иранских библиотеках

Еще масштабнее сотрудничество с иранскими фондами у Центра исламской цивилизации в Узбекистане.

Представители Центра исламской цивилизации в Узбекистане и иранского Центра библиотек, музеев и документов «Астан Кудс Разави» во время встречи в Ташкенте. Фото ЦИЦ

Центр получил 45-томный сводный каталог иранских рукописей FANKHA. В нем собраны сведения более чем о 320 тысячах рукописей из государственных, религиозных и частных библиотек Ирана. Среди них — сочинения аль-Бируни, Ибн Сины, аль-Хорезми, аз-Замахшари, аль-Фергани и других ученых, чье наследие тесно связано с Центральной Азией. В иранских собраниях находятся и рукописи произведений Алишера Навои.

С Национальной библиотекой и архивом Ирана Центр договорился о совместной подготовке факсимильного издания «Темурнаме». В Национальной библиотеке Ирана уже открыто специальное пространство Центра исламской цивилизации Узбекистана; ответное пространство иранской библиотеки предусмотрено в Ташкенте.

Еще один характерный памятник хранится в библиотеке Астан Кудс Разави в Мешхеде — Коран, переписанный тимуридским принцем Ибрахимом Султаном, сыном Шахруха. Его факсимильную копию иранская сторона передала Центру исламской цивилизации. Тогда же стороны подписали меморандум о совместном изучении рукописей, подготовке факсимиле и научном обмене.

В той же библиотеке находится фирман (указ) хивинского хана Абулгази Бахадур-хана XVII века. Сотрудники Центра во время поездки в Иран изучили документ, после чего для ташкентской экспозиции изготовили его факсимильную копию.

Получается довольно выразительный контраст с конфликтом вокруг нескольких постов в X.

Узбекские научные учреждения не пытаются удалить Иран из истории региона. Они, напротив, едут в Тегеран и Мешхед искать там собственное прошлое, работают вместе с иранскими специалистами, изучают персидские рукописи и признают общность огромного культурного пространства.

Возражение возникает не против общего наследия. Оно возникает тогда, когда общее наследие становится исключительным.

Самарканд старше и Согда, и Ахеменидской державы. Он пережил эпоху, когда персидский стал одним из главных языков его культуры, пережил Тимуридов и продолжал развиваться в тесной связи с политической и культурной историей региона, в том числе с историей узбекских государств и узбекской культурной традицией.

Поэтому можно учитывать иранское влияние, изучать персидские надписи, вместе с иранскими учеными работать с рукописями и не видеть здесь никакого противоречия. Само по себе иранское культурное влияние не означает исключительной принадлежности Самарканда Ирану, как и его значение для узбекской государственности не отменяет исторической роли таджиков и других народов региона. Все эти исторические пласты сегодня составляют культурное наследие Самарканда – одного из главных символов Узбекистана.