От Джамшута — до «экстремиста» и «террориста»

Нарратив «таджик — террорист, таджик — экстремист», возможно, экономически самый дорогой из ксенофобских сюжетов о мигрантах. Он превращает национальность в признак угрозы безопасности, а значит, в основание для проверок, жестоких рейдов, унижения человеческого достоинства, депортаций, отказов во въезде и новых законов.

За это обобщение платят таджики и таджикистанцы, прежде всего более 900 тысяч таджиков — граждан России, более миллиона трудовых мигрантов из Таджикистана и их семьи. Платят и российские работодатели. Зарабатывают на нём отдельные высокопоставленные чиновники, медиа, политики и сотрудники силовых ведомств — как в России, так и в Таджикистане. К несчастью, жертвы платят не только деньгами, но и свободой, сломанными судьбами, а порой и жизнью.

Откуда взялся этот зловещий нарратив? Попробуем разобраться, как он появился, кто в него инвестировал, кто получает дивиденды и кто оплачивает этот жестокий счёт.

Часть 1. Восприятие, рождение и экспорт нарратива

Топ-7 токсичных нарративов: где стоит «таджик-террорист»

Токсичных нарративов много, и некоторые из них вы наверняка знаете: «таджик — Джамшут и Равшан», «мигранты — основной источник преступности», «дети мигрантов разрушают системы образования/здравоохранения» и т. п. Но в рейтинге первое место занимает «таджик — террорист/экстремист». Это не самый массовый сюжет (бытовые обвинения в адрес «понаехавших», которые якобы «отнимают работу» и «вывозят деньги», по крайней мере в России, звучат чаще), но единственный, который полностью перешёл из разговоров в практику сразу двух государств — России и Таджикистана.

Чтобы точнее определить место и масштаб нарратива, автор оценил каждый сюжет по четырём критериям (шкала от 1 до 5):

• Охват — насколько широко нарратив распространён;

• Институционализация — превратился ли он в законы и практику ведомств;

• Цена — прямой экономический и человеческий ущерб;

• Устойчивость — насколько трудно опровергнуть его фактами.

Оценки в таблице — экспертное мнение автора. Вы тоже можете выставить свои оценки, если заинтересованы глубже разобраться в этой проблеме.

Таблица 1. Рейтинг токсичных нарративов о мигрантах (оценка автора)

Остальные шесть нарративов касаются экономики и быта, и их можно опровергнуть культурными доводами, статистикой зарплат или преступности. К счастью, даже в нынешней России, изменившейся после начала войны с Украиной, находится немало людей и даже организаций, которые это делают. Пользователи соцсетей в странах Центральной Азии охотно делятся такими мнениями и исследованиями — примеров много, наверняка они встречались и вам.

Нарратив о терроризме, напротив, опирается на реальную военную операцию против исламистов в Таджикистане и на реальную трагедию в России, поэтому любое возражение прежде всего воспринимается как оправдание террора и убийц. Возможно, именно это делает его самым устойчивым и самым удобным для политического использования: он легитимирует меры, которые в других обстоятельствах выглядели бы как дискриминация по национальному признаку. Степень его опасности для себя, своей семьи, своей нации и страны каждый может определить сам, как это делали многие таджикистанцы на заре появления проекта «Наша Раша».

Второе место у «Джамшута и Равшана»

Это, вероятно, самый узнаваемый образ таджика в русскоязычном пространстве. Его тиражировало федеральное телевидение России, а индустрия юмора и Кремль до сих пор защищают его от критики таджикских активистов и редких упрёков со стороны госорганов Таджикистана. На любое возражение отвечают: «это же шутка», «это же актёрская игра». Это стало более очевидным во время скандала, вызванного приглашением Михаила Галустяна на презентацию масштабного комплекса Dushanbe International District от девелоперской компании TAS International Group.

Но главное в другом: комический образ стал фундаментом для первого и самого зловещего нарратива. Он заранее лишает человека лица, голоса и права на сочувствие, поэтому после «Крокуса» российское общество так легко перешло от «смешного и неполноценного» к «опасному», к «зверю». Прямая цена этого образа невидима, но без него не сработал бы и нарратив номер один.

Где родился нарратив?

Нарратив родился в Душанбе в 2015–2018 годах, задолго до событий в Москве в 2024-м. Именно тогда отдельные чиновники от имени таджикского государства впервые массово поставили знак равенства между религиозностью (1), оппозиционностью (2) и терроризмом (3), а затем, через несколько лет, экспортировали этот ярлык в Россию. Важно знать, что этих чиновников в Таджикистане считают как минимум пророссийскими. Так их воспринимают и в обществе, и прежде всего в правящей семье Эмомали Рахмона.

Контекст: Таджикистан до мятежа

Всё это случилось в мирном и стабильном Таджикистане. Как минимум с 2009 года Партия исламского возрождения Таджикистана (ПИВТ) считалась беззубой системной партией, которая каждый раз соглашалась с выделенными ей исполнительной властью местами в нижней палате парламента (одно или два места для заранее согласованных с президентом кандидатур). Её лидер был встроен в бизнес-элиту страны, а западные дипломаты, судя по утечкам WikiLeaks, считали его человеком, не ведущим исламский образ жизни. Все фракции внутри партии, за исключением группы Махмадали Хаита, на самых разных уровнях поддерживали контакты с ГКНБ.

Силовые ведомства возглавляли влиятельные люди — председатель ГКНБ Саймумин Ятимов и министр внутренних дел Рамазон Рахимзода, отличавшиеся преданностью главе государства. Президент Эмомали Рахмон был более или менее открыт для общества: люди были уверены, что через публикации в независимых СМИ можно достучаться до первого лица и до любого госоргана. Госорганы были обязаны реагировать на публикации. Эксперты даже говорили о «письмах президенту» как об отдельном жанре в печатных СМИ. Государство настойчиво продвигало светскость, порой нарушая основные права и свободы граждан, но не прибегая к насилию.

«Сентябрьский мятеж» изменил всё. В обиходе появилось выражение «хоинони Ватан» — «предатели Родины». Их же стали называть экстремистами и террористами, часто без суда и следствия.

Хронология

4 сентября 2015 года заместитель министра обороны Таджикистана генерал Абдухалим Назарзода, бывший полевой командир Объединённой таджикской оппозиции (ОТО), предпринял попытку вооружённого мятежа. Со стороны правительственных сил погибли 14 человек.

Более десяти дней политический истеблишмент ждал действий руководства ПИВТ из-за рубежа, но их не последовало. По неподтверждённым данным, в первые сутки мятежа президент Рахмон лично разговаривал с Назарзодой и гарантировал ему безопасность. Назарзода не поверил и остался в горах.

16 сентября его вместе с несколькими соратниками обнаружили в Ромитском ущелье и ликвидировали.

Генеральная прокуратура объявила ПИВТ организатором и спонсором мятежа, и 29 сентября Верховный суд признал партию террористической и экстремистской. Задержанные члены партии свою причастность отрицали. В стране началась массированная информационная кампания против исламского экстремизма, оппозиционности и просто религиозности. Заработала «Фабрика ответов» — беспощадная проправительственная ботоферма. Это раздробило общественную среду, вызвало серьёзную критику на Западе и в мусульманском мире, но не остановило процесс. К 2019 году стало ясно, что после удачной информационной кампании «Всем известная страна/Кишвари ба хама маълум» президент Эмомали Рахмон не только заставил Иран отказаться от поддержки таджикских исламистов, но и превратил межгосударственные отношения в стратегические. К 2022 году исламская оппозиция выглядела не только разрозненной, но и маргинальной. Деградацию некогда влиятельной силы уже было невозможно скрыть.

Человек, определявший курс

Но эти изменения не оказали большого влияния внутри страны. Курс кампании и суровость наказаний по-прежнему определял генеральный прокурор Юсуф Рахмон, занимавший пост около десяти лет — дольше всех предшественников — до отставки в январе 2025 года. Политические комментаторы описывают его как человека, превратившего прокуратуру в самостоятельный центр силы и руководившего масштабными репрессиями.

По мнению автора, его линия — жёсткость, бескомпромиссность, презумпция виновности — вполне сопоставима с линией прокурора Вышинского при Сталине. «Таджикский Вышинский» публично высказывался за введение смертной казни. Впервые открыто об этом он сказал на пресс-конференции 4 августа 2016 года, а затем повторно подтверждал свою позицию в январе–феврале 2020 года. Борьба с экстремизмом и терроризмом стала его визитной карточкой. Ему также удалось осуществить, возможно, ещё более важный политический проект: стать родственником президента. Его сын женился на дочери главы государства. И он превратился в самого влиятельного силовика Таджикистана. Уголовное преследование известного предпринимателя и мецената Абдухалила Холикзода из-за пересказа давней истории в своей книге стало самым явным доказательством его влияния и, возможно, политических амбиций. В своей книге Холикзода пересказывал истории и беседы со своими высокопоставленными друзьями — министром внутренних дел Рамазоном Рахимзода и главой ГКНБ Саймумином Ятимовым.

Экспорт ярлыка в Россию

Генеральный прокурор Юсуф Рахмон в 2022 году обратился в Генпрокуратуру России, а та — в Верховный суд РФ с заявлением о признании ПИВТ террористической организацией на территории России. Как готовилась эта инициатива и какие материалы были переданы России, мы достоверно не знаем. Проводилась ли политическая и экономическая оценка последствий такого шага, также неизвестно.

В межведомственных отношениях Таджикистана и России подобное уже случалось: министр труда Таджикистана Зокир Вазиров заключил соглашение с Омской областью РФ об отправке более 800 таджикских врачей с дипломами, выданными до 1990 года, ни секунды не задумываясь о том, что лишает ценных кадров почти все больницы и поликлиники столицы и областных центров. А министр обороны Таджикистана Шерали Хайрулло посчитал для себя возможным, в обход всех дипломатических норм и установок главы государства, привезти из Москвы проект договора о 49-летнем размещении 201-й РВБ в Таджикистане.

Таким образом, де-факто внутритаджикская категория «экстремиста» (более известная как «307-я статья») получила российскую правовую прописку примерно за полтора года до «Крокуса».
Было бы справедливо сказать, что российская ксенофобия к выходцам из Центральной Азии существовала задолго до 2015 года, но именно этот шаг дал нарративу «таджикские экстремисты/террористы» правовую и институциональную опору.

«Крокус»: как частный случай стал национальным ярлыком

Точкой окончательного закрепления нарратива в России следует считать 22 марта 2024 года. Боевики расстреляли зрителей перед концертом в «Крокус Сити Холле» и подожгли зал: погибли 149 человек, более 550 получили ранения. Ответственность взяла на себя группировка «Исламское государство — Вилаят Хорасан» (ИГ-Х).

Насколько эта версия соответствует действительности во всех деталях, мы достоверно не знаем. Признательные показания получены под пытками, которые российские силовики не скрывали; в первые дни спецслужбы распространяли ложные ориентировки на случайных граждан Таджикистана; приговор вынес военный суд. Для таджикского читателя это не мелочь: именно такие процессы и создают ярлык, о котором идёт речь.

12 марта 2026 года военный суд вынес приговор 19 фигурантам: четверо исполнителей и 11 пособников получили пожизненные сроки, ещё четверо — от 19 до 22 лет. При этом, по словам Владимира Путина в октябре 2025 года, в России живёт и работает около миллиона граждан Таджикистана. Девятнадцать осуждённых на миллион — это около 0,002% диаспоры. Но ярлык получили все.

Неудобный факт, который нельзя обходить

Граждане Таджикистана действительно фигурируют в серии терактов последних лет. С 2020 по 2024 год 24 гражданина страны совершили теракты в десяти странах мира. Выходцы из Таджикистана участвовали во всех трёх крупных атаках ИГ-Х 2024 года — в Кермане (Иран), Стамбуле и, по версии российского следствия, в «Крокусе».

Эти факты не опровергают наш тезис, а уточняют его. Нарратив вреден не тем, что упоминает реальные теракты, а тем, что переносит вину нескольких десятков людей на целую нацию. Три аргумента:

1. Масштаб. 24 исполнителя за пять лет — это отдельные люди, а не народ: в одной только России работает около миллиона граждан Таджикистана, а вместе с россиянами таджикского происхождения речь идёт более чем о 2 млн человек.

2. Место радикализации. Аналитики отмечают, что большинство исполнителей терактов вербовали за пределами Таджикистана. Очевидно, что риск порождает не национальность, а положение мигранта и «экстремиста» — то самое бесправие, нереализованность, злоба на существующий порядок, религиозные ограничения. Всё это усиливало нарратив.

3. Таджики — прежде всего мишень вербовки. ИГ-Х целенаправленно выпускает пропаганду на таджикском языке и ищет исполнителей среди бедных и изолированных мигрантов. Сам Таджикистан тоже становился целью атак — от нападения на велотуристов в Дангаре до нападения на погранзаставу «Ишкобод».

Во второй части — о том, как ярлык превратился в рынок, сколько стоит «не быть экстремистом» и во что это обходится таджикским мигрантам.

Сайидмухиддин ДУСТМУХАММАДИЁН, независимый исследователь

Часть 2. Таджикский рынок 307-й статьи и цена для мигрантов

Почему исполнителем стала милиция: установка или источник дохода?

Статья 307 УК Таджикистана (публичные призывы к экстремистской деятельности, организация экстремистского сообщества или организации) сформулирована широко. Правозащитники указывают, что таджикская милиция применяет её и к обычным пользователям соцсетей, и к торговцам, чью бороду без усов или узкие штаны считают признаками салафизма.

В авторитарных государствах политическую установку почти всегда формируют те, кто имеет доступ к первому лицу. Именно Юсуф Рахмон в тот момент стал тем, кто не только имел такой доступ, но и, по оценке автора, меняя президентский протокол, контролировал доступ других, включая силовиков.

Дальше механика проста. «Сверху» задаётся спрос на «борьбу» и «результаты», а размытая норма даёт рядовому сотруднику милиции право решать, кто «экстремист», а кто и «террорист». Где есть усмотрение человека в погонах и высокая цена обвинения, возникает рынок: человек платит не за вину, а за то, чтобы его не включили в «результат».

Почти каждый житель Таджикистана с его общинным укладом знает, о чём речь и как это устроено. В систему вовлечены все — от раиса махалли до имама мечети и ишана, традиционного авторитетного духовного лица. И, конечно, находятся те, кто пользуется ситуацией для сведения личных счетов или устранения конкурентов.

Если есть рынок, его объём можно посчитать — не ради оценки коррупционного оборота как такового, а чтобы измерить общественно значимый фактор: стабильность как условие развития общества и страны.

Свидетельства из практики

• В таджикской прессе описан 19-летний мошенник из Вахдата, который угрожал бородатым мужчинам 307-й статьёй и вымогал у них деньги. В июле 2026 года даже самозванцу хватало одного упоминания статьи УК, чтобы получить деньги от взрослых людей.

• Бывший член ПИВТ Маннон Содиков ушёл из дома со 100 тысячами долларов, чтобы купить сыну амнистию или свободу, и был найден мёртвым. Май 2026 года.

• Согласно документу, с которым автор ознакомился в ЕС, шестеро торговцев рынка «Корвон» выплатили 960 тысяч долларов по делу, в котором их пытались привлечь как салафитов. Поводом стало то, что старший из них когда-то учился в Египте; салафитами они не являлись.

• Таджикские беженцы в ЕС с 2017 года рассказывают, что платили от 300 до 1 500 долларов, чтобы их или их родных оставили в покое. Они также свидетельствуют о существовании практики блокировки счетов, запрета на выезд из страны, увольнения с работы и административного преследования. Подобные свидетельства приводятся и в отчётах правозащитных организаций.

Сколько стоит «не быть экстремистом»?

По подсчётам автора, с сентября 2015 по январь 2025 года через коррупционный рынок 307-й статьи прошло: по базовому сценарию — около 40 млн долларов, по высокому — более 90 млн долларов.

Исходные данные для расчёта:

• В розыске сейчас, по неофициальным данным, от 6 до 11 тысяч человек (в официальном списке террористов и экстремистов — 4 075 человек).

• Типичная выплата, чтобы «оставили в покое» или «дали уйти», — от 300 до 1 500 долларов (свидетельства беженцев в ЕС).

• Через преследования по «экстремистским» основаниям с сентября 2015 по январь 2025 года, по нашей оценке, прошли более 90 тысяч человек. В эту цифру входят вызовы, задержания, принудительные беседы. Раньше ведомства охотнее публиковали подобные отчёты, например о «12 188 сбритых бородах» в одной только Хатлонской области, но в последние годы перестали.

Поскольку долю заплативших измерить невозможно, расчёт можно сделать по трём сценариям:

Таблица 2. Оценка объёма рынка 307-й статьи, сентябрь 2015 — январь 2025

Расчёт не учитывает крупный сегмент: давление на семьи 6–11 тысяч разыскиваемых и на их имущество, а также повторные платежи. Реальная цифра, скорее всего, намного выше. Подчёркиваем, что это не данные полевого исследования, не обвинения в адрес того или иного госоргана, а попытка аналитического осмысления проблемы. Автор будет рад публикации официальной статистики, которая опровергла бы эту оценку.

Цена для экономики шире взяток

Взятка — это перераспределение денег, а не их исчезновение. Но настоящие, нематериальные потери — это годы заключения тысяч трудоспособных мужчин, бегство людей за рубеж и страх, который ограничивает сограждан, заставляет их подчиняться любому требованию проверяющего милиционера и сотрудника надзорного органа как в Таджикистане, так и в России. Страх, который рождает запуганное поколение. Страх, который рождает недоверие к институтам власти.

«Халоспули»: сколько мигранты платят в России

Материальные потери тоже велики, и их можно приблизительно оценить. Мои собеседники, таджикские мигранты в России, признают, что отдают проверяющим и надзорным органам в России от четверти до трети уже полученных на руки денег — в виде «халоспули» (букв. «деньги, лишь бы отстали»). Наличие патента, регистрации и других документов при немассовых проверках особого значения не имеет.

Общий объём денежных переводов трудовых мигрантов в Таджикистан в 2025 году составил около 5,9–6,1 млрд долларов. Даже если взять за основу расчёта 6 млрд долларов, полученных таджикскими трудовыми мигрантами в год, экономические потери могут составить не менее 1,5–2 млрд долларов в год. Речь о колоссальной сумме. Какая часть этой суммы связана с нарративом «таджикский экстремист», выяснить не представляется возможным.

Замкнутый круг

Таджикский рынок 307-й статьи и российский образ «таджика-экстремиста» питают друг друга. Человек, бежавший от преследования дома, попадает в Россию с ярлыком, который туда уже экспортирован. Российские рейды и депортации возвращают его в систему, где обвинение снова можно монетизировать. А бежавшие и бесправные таджики становятся «материалом» как для враждебных спецслужб, так и для террористических организаций.

Поворот 2025 года: «лайки» простили, но конвейер остался

Многие комментаторы в Таджикистане и за рубежом отмечают, что общественное недовольство нарративом «таджик-экстремист» дошло до президента: 14 мая 2025 года президент Эмомали Рахмон подписал поправки в Уголовный кодекс, отменяющие уголовную ответственность за цифровые реакции в соцсетях. Ранее по статьям 179-3 и 307-1 УК РТ за обычный «лайк» или репост материалов в соцсетях гражданам грозило от 5 до 15 лет лишения свободы. Бывший генеральный прокурор Юсуф Рахмон, возглавлявший ведомство в течение 10 лет, был освобождён от должности 23 января 2025 года. Родство с президентом он потерял до этого: инсайдеры в коридорах власти говорят, что причиной стали подозрения, что у него есть президентские амбиции. Но уже в начале февраля 2025 года указом президента он был назначен на пост секретаря Совета безопасности Республики Таджикистан, на ту же должность, которую после опалы получил генерал Шерали Хайрулло. Началась кампания по возвращению «экстремистов».

Была создана межведомственная комиссия из представителей Генпрокуратуры, МВД и ГКНБ. Но, по неофициальным данным, ей не удалось вернуть даже 5% тех, кого планировалось вернуть. Очевидно, люди не доверяют тем, кто зачастую несправедливо и незаконно объявил их экстремистами или террористами.

По официальным данным, таких дел стало меньше, однако их по-прежнему возбуждают.

Таблица 3. Преступления экстремистской и террористической направленности в Таджикистане

Поток «экстремистских» дел даже после президентской реформы остаётся выше среднего уровня прошлого десятилетия. Это подтверждает главный тезис статьи: если коррупционный доход институционализирован, указ сверху меняет прейскурант, а не объём рынка. Тем более что почти все ключевые фигуры остались на своих местах.

Почему требование президента не остановило конвейер

Отмена наказания за «лайки» убрала самый абсурдный повод, но не саму модель. В июле 2026 года на коллегии Генпрокуратуры Таджикистана среди приоритетов по-прежнему значились противодействие экстремизму и «незаконному религиозному обучению». В первом полугодии 2026 года число зарегистрированных преступлений снизилось с 13 089 до 11 731, но отдельная статистика по экстремизму в открытых полугодовых сводках не публикуется. И это тоже показатель. Скорее всего, начальникам в погонах есть что скрывать от политической власти и общественности.

Вывод

Нарратив «таджик — террорист, таджик — экстремист» — зловещий инструмент, который от имени государства пустили в ход. Это единственный из нарративов, который сам производит угрозу, против которой якобы направлен. Его прибыль частная: карьера прокурора, близость генерала к власти и деньги — для одних; охваты, рейтинги и отчёты — для других. Его убытки общественные: удар по имиджу Таджикистана, миллиардный экономический ущерб и «таджикский материал» для вербовщиков. Действие этого нарратива необходимо ограничить, а затем остановить. Замалчивать его — значит согласиться годами вредить всем. Передать его в наследство будущим поколениям — безответственно. Особенно для страны, которая выступила инициатором резолюции ГА ООН «Международное десятилетие укрепления мира во имя будущих поколений» (на 2027–2036 годы).

Об авторе: Сайидмухиддин Дустмухаммадиён — независимый исследователь, издатель и политический аналитик. Основал информационно-аналитическое издание «Нигоҳ» (2006) и информационное агентство TojNews (2009). В 2011–2016 годах возглавлял общественную организацию «ИНДЕМ». Входил в Общественный совет при Президенте Таджикистана, баллотировался в парламент как независимый кандидат. Окончил факультет государственного и муниципального управления Челябинского государственного университета. В 1998–2005 годах руководил предприятиями в России, поэтому трудовую миграцию знает изнутри. Осенью 2016 года его медиагруппа приостановила работу под давлением властей. С 2017 года живёт в Евросоюзе и сотрудничает с правозащитными и журналистскими организациями. Специализация: Центральная Азия и Россия, права человека, трудовая миграция.