Больше не «островок демократии»

Президент Кыргызстана Садыр Жапаров. Фот его пресс-службы

Стремительное падение — или, точнее, выпадение из власти — казалось бы, непотопляемого и супервлиятельного Камчыбека Ташиева подвело черту под важным этапом истории современного Кыргызстана.

Смысл увольнения второго человека в стране и последующего ослабления ГКНБ вполне ясен: в Кыргызстане отныне должен остаться только один центр принятия решений.

До весны и лета 2026 года власть в стране держалась на хрупком балансе внутри тандема Жапаров — Ташиев: президент контролировал исполнительную вертикаль и парламент, глава ГКНБ — силовой блок и собственную клиентуру.

Эта конструкция при всей своей непубличности выполняла важную функцию — сдерживала любого из партнёров от одностороннего рывка.

Однако, согласно классической логике авторитарной трансформации, союзники по приходу к власти рано или поздно становятся главной угрозой для того, кто хочет остаться единственным центром силы. Зачистка силовой верхушки — это не кадровая рутина, а сигнал элитам: второго полюса влияния в стране больше нет и не будет.

Возраст Жапарова превращает этот сюжет из локальной интриги в вопрос на десятилетия вперёд. Президент родился 6 декабря 1968 года, то есть ему сейчас 57: по меркам постсоветской политики — это самый плодотворный возраст для того, чтобы не уходить, а укореняться. Ислам Каримов правил Узбекистаном 25 лет, Владимир Путин находится у руля российской власти уже более четверти века. У Жапарова, ставшего президентом в январе 2021 года после уличного переворота, теоретически есть весь этот горизонт впереди — при условии, что институциональных сдержек, способных его остановить, просто не осталось.

И вот сегодня эти условия созданы: парламент избран по лояльной президенту схеме, конституция переписана под усиление президентской вертикали, старый «друг и товарищ» из власти изгнан.

Страна, которая после трёх революций 2005, 2010 и 2020 годов гордилась тем, что умеет менять первых лиц, заходит на принципиально иной сценарий — сценарий одного длинного правления без видимого срока годности. Следующие выборы формально назначены на январь 2027 года, но сам факт, что обсуждение их досрочного проведения обернулось для инициаторов уголовным делом, показывает, что тема сроков полномочий в Кыргызстане перестала быть предметом дискуссии.

Ещё несколько лет назад Кыргызстан описывали — иногда с оговорками, иногда с явным преувеличением — как «островок демократии» Центральной Азии: страну, где меняются президенты, где парламент способен спорить с исполнительной властью, где журналисты и НКО работают заметно свободнее, чем у соседей. Летом 2026 года от этой репутации остаётся всё меньше. На месте пусть и несовершенной, но конкурентной политической системы вырисовывается ещё один персоналистский режим постсоветского образца, рассчитанный не на цикл, а на поколение.

При сохранении нынешней траектории Жапаров вполне может оставаться у власти пятнадцать, двадцать, а то и тридцать лет.

Для страны это означает не просто смену политического стиля. Персоналистские режимы такого типа платят предсказуемую цену: сужение публичной сферы и уход независимых СМИ, огосударствление экономики вокруг близкого президенту круга, деградация судов и парламента как самостоятельных институтов, отток образованной молодёжи, нарастающая зависимость от внешнего покровителя.

Персоналистские диктатуры выглядят прочными ровно до того момента, пока живы и дееспособны их основатели. Они не рассыпаются постепенно, как парламентские системы: они, как правило, рушатся быстро и целиком — вместе со всей выстроенной вокруг лидера пирамидой лояльностей, силовых балансов и теневых сделок. Такой обвал, судя по накопленным напряжениям, рано или поздно ждёт и саму Россию — и тем сильнее, чем дольше режим держится на одном человеке.

Кыргызстан, привязывая свою политическую архитектуру к этой модели, наследует и её главный дефект: чем плотнее выстраивается вертикаль вокруг одного президента, тем более катастрофическим — а не эволюционным — окажется её будущий демонтаж.