Плотина имени семьи

Совет директоров Всемирного банка 2 июня 2026 года одобрил новую рамочную программу партнёрства с Таджикистаном до 2032 года. И в одном этом объёмном документе сошлись две взаимоисключающие на первый взгляд вещи. С одной стороны, банк снова поставил в центр своей энергетической повестки Рогунскую ГЭС — проект, который Душанбе подаёт как символ будущего процветания. С другой — тот же текст откровенно фиксирует, что экономика страны держится на денежных переводах трудовых мигрантов и остаётся уязвимой перед внешними шоками. Это противоречие — между декларируемой ставкой на человеческий капитал и реальной ставкой на бетонный монумент стоимостью около $6,29 млрд — и есть ключ к пониманию того, что происходит в беднейшей республике постсоветского пространства.

Чтобы разглядеть в Рогуне нечто большее, чем инфраструктурный проект, полезно посмотреть на него не как на ГЭС, а как на политический институт. Плотина высотой 335 метров, претендующая на звание самой высокой в мире, давно перестала быть просто источником энергии. Эмомали Рахмон, правящий страной более трёх десятилетий, превратил её в стройку века и в материальное воплощение собственного режима — с портретами по всей площадке и риторикой о том, что Таджикистан использует лишь около 5% своего гидропотенциала.

В логике персоналистских автократий подобные мегапроекты выполняют двойную функцию: они легитимируют власть через образ модернизации и одновременно становятся каналом, через который перераспределяются ресурсы. Проблема в том, что собственных ресурсов на этот манящий образ у государства нет.

История финансирования Рогуна — это последовательное расширение круга тех, кто за него платит, по мере того как исчерпывается каждый предыдущий источник. Сначала, в 2010 году, бремя возложили на собственных граждан: людей фактически вынуждали покупать акции станции, нередко удерживая их стоимость из зарплат бюджетников — приём, особенно показательный в стране с одним из самых низких уровней дохода в регионе.

Затем настал черёд внешних кредиторов, которые сегодня обеспечивают более половины финансирования и приходят с привычным для институциональных доноров набором условий: аудит, отчётность, мониторинг. Именно в этой точке таджикская модель начинает отклоняться от стандартной инвестиционной логики — и отклонение это носит не технический, а политэкономический характер.

Поворотным эпизодом стало решение, принятое парламентом 22 января 2026 года по инициативе самого Рахмона: государству разрешили направлять на Рогун резервный фонд Национального банка — 916 млн сомони, около $100 млн.

Экономически это шаг исключительной рискованности. Резервный фонд центробанка существует именно для того, чтобы амортизировать валютные и бюджетные потрясения; в стране, столь зависимой от внешней конъюнктуры, эта подушка — последняя линия обороны.

Направив её в бетон, власти фактически конвертировали инструмент макроэкономической стабильности в инструмент строительства памятника. Прозрачности при этом не прибавилось: аудит Baker Tilly по отчётности Рогуна за 2024 год вышел с оговоркой — аудиторы не смогли подтвердить достоверность счетов и не получили доступа к инвентаризации.

Параллельно нарастает долговое давление, и здесь у Душанбе мало пространства для манёвра. Дебютные еврооблигации 2017 года на $500 млн под 7,125% годовых должны быть погашены уже в сентябре 2027 года, и рефинансировать их придётся в условиях, далёких от благоприятных. В проект бюджета на 2026 год заложено свыше $548 млн только на погашение основного внешнего долга — и это одна из самых тяжёлых выплат в истории страны. На обслуживание госдолга, по оценкам, уходит существенная доля бюджетных доходов, и сам Всемирный банк теперь обусловливает дальнейшие транши на Рогун планом долговой устойчивости. За этими цифрами стоит вполне осязаемый выбор: каждый сомони, ушедший на долг плотины, — это сомони, не дошедший до школы или амбулатории.

Понять, почему столь рискованные решения проходят без сопротивления, можно лишь через структуру власти. Финансовая система Таджикистана давно встроена в семейный контур правящей династии и фактически не подотчётна никому за её пределами.

Зять президента Джамолиддин Нуралиев руководил Национальным банком с 2015 по 2022 год; старшая дочь Рахмона Озода возглавляет администрацию президента; другая дочь, Зарина, входит в руководство Ориёнбанка — одного из крупнейших коммерческих банков страны. Расследования годами фиксируют, что ключевые активы экономики завязаны на семью. В такой конфигурации решение клана, контролирующего банки, направить их резервы на собственную плотину — это не аномалия, а закономерное следствие системы, где непрозрачность является не сбоем, а рабочим механизмом.

Внешний контур этой системы устроен по принципу выбора кредитора по степени его требовательности. Западные институты задают вопросы: их аудиты, инспекционные жалобы соседей и требования плана по долгу ложатся режиму на стол и ограничивают свободу рук. Китай таких вопросов не задаёт. Пекин стал крупнейшим кредитором Таджикистана — более $700 млн непогашенных займов, около четверти всего внешнего долга, который к концу 2025 года составлял порядка $3 млрд, — и одновременно крупнейшим инвестором с вложениями около $5,1 млрд к середине 2025 года.

Эта асимметрия имеет и символическое измерение: когда в начале 2026 года Рахмону потребовалось лечение, он выбрал КНР — по сообщению «Озоди», первый известный случай, когда стареющий лидер Центральной Азии лечится именно в Китае. Чем глубже становится эта зависимость, тем уже пространство для внешнего давления на режим.

Вся конструкция, однако, держится на единственной ставке — на преемственности власти внутри семьи. Рустам Эмомали, 38-летний мэр Душанбе и председатель верхней палаты парламента, по конституции становится исполняющим обязанности президента в случае ухода отца, и именно ему предстоит унаследовать Рогун. Но вместе с плотиной он получит и её балансовую изнанку: опустошённый резерв Нацбанка, растущий долг перед Пекином, объект, который, по предупреждению агентства S&P, может так и не выйти на окупаемость, и соседей, чьё доверие подорвано тем, как Душанбе распоряжается водой. Наследство оказывается одновременно символическим капиталом и финансовым обязательством.

В конечном счёте Рогун лучше всего читается как плотина имени одной семьи: её строят ради наследия, оплачивают из общих резервов и чужих кредитов, а решения принимают внутри узкого клана. Счёт по этому проекту уходит в две стороны. Внутри страны его оплачивают рядовые таджики, чьи резервы потратили вместо инвестиций в образование, здравоохранение и науку. За её пределами — те, кого не позвали к столу: фермеры в низовьях Амударьи в Узбекистане и Туркменистане, которым в маловодные годы достанется ещё меньше воды, особенно по мере того как власти готовятся вновь поднять уровень водохранилища.

Получается парадокс, концентрирующий в себе всю политэкономию режима: самую высокую плотину в мире строит правитель, которого лечат за рубежом, на деньги, которых у страны нет, для наследника, который примет её вместе с долгом.