Андижан до Каримова

В мае месяце узбекский город Андижан почти всегда вспоминают через события 2005 года — расстрел на площади Бабура, бронетехнику на улицах, толпы беженцев, устремившихся к кыргызской границе, и многолетние споры о том, что тогда произошло на самом деле. За минувшие годы именно эта трагедия стала для многих сторонних наблюдателей главной ассоциацией с городом. Но у Андижана был и другой май — больше чем за сто лет до правления Ислама Каримова и международных расследований. В 1898 году Ферганская долина пережила восстание, которое власти также признали мятежом религиозных фанатиков. И так же, как в 2005 году, в конце позапрошлого века муссировались версии о международном заговоре и внешнем влиянии. И хотя события 1898 года не стали для российских властей тем, чем Андижан-2005 стал для режима Каримова — точкой невозврата, после которой давление на гражданское общество стало тотальным, — они, тем не менее, заставили империю задуматься: а так ли уж надежно закрыт «мусульманский вопрос» в Центральной Азии?

Новая долина

В феврале 1876 года перестало существовать Кокандское ханство — государство, которое чуть больше полутора веков, с 1709 года, занимало Ферганскую долину и прилегающие к ней земли. Русские войска под командованием молодого генерала Михаила Скобелева, того самого, который через год прославится на Балканах, за несколько месяцев разбили разрозненные отряды кокандцев и заняли главные города долины. 19 февраля последовал указ императора о присоединении бывшего ханства к империи под названием Ферганская область.

Казалось, регион был покорен окончательно и бесповоротно и привнесенным русскими порядкам ничего не угрожает. Во всяком случае тогдашний полковник Алексей Куропаткин, будущий военный министр империи и Туркестанский генерал-губернатор, в своем труде «Кашгария» писал:

«Оседлое население области быстро успокоилось и, с апреля 1876 года, по Ферганской долине, где группировалось это население, можно было ехать всюду одному, без конвоя и без оружия».

При всем при этом, за два десятка лет, прошедшие с момента русского завоевания, долина, по данным «Исторического вестника», пережила как минимум четыре вооруженных выступления: в 1878 году под руководством Джетым-хана (повешен в Андижане), в 1882 году (объявлен газават, виновные повешены в Андижане), в 1885 году (движение в Маргеланском и Андижанском уездах), в 1893 году (попытка объявить газават со стороны Собыр-хана).

При этом было бы ошибкой представлять долину территорией постоянного сопротивления новой власти. Большинство жителей предпочитали приспосабливаться. Даже часть мусульманского духовенства старалась избегать открытого конфликта с властями. И молчание объяснялось не только страхом. Многим действительно было что терять.

Русское завоевание изменило долину очень быстро в первую очередь в экономическом плане. Ставка была сделана на пресловутое «белое золото». Если в 1888 году в Туркестане выращивали около 5 миллионов пудов хлопка-сырца, то к концу 1890-х производство выросло более чем вдвое. Ферганская область постепенно превращалась в главный хлопковый регион Центральной Азии. Российская текстильная промышленность после кризиса производства хлопка в США, вызванного Гражданской войной, нуждалась в собственном сырье, и Туркестан начали перестраивать под нужды имперского рынка.

И все же экономический рост, о котором так любили писать туркестанские чиновники, распределялся по долине крайне неравномерно. От хлопкового бума выигрывали прежде всего крупные торговцы, посредники, владельцы маслобоен и те землевладельцы, которые могли быстро перестроить хозяйство под новые требования рынка. Для значительной части дехкан последствия оказались совсем другими.

Хлопок требовал все больше земли и воды. Посевы зерновых сокращались, и если раньше многие кишлаки жили в значительной степени натуральным хозяйством, то теперь крестьянин оказывался привязан к урожаю хлопка, ценам на него и кредитам торговцев. В неурожайный год это означало долги. В особенно плохой — голод.

Параллельно росли налоги. После присоединения ханства империя сохранила часть старых сборов, но встроила их в новую колониальную систему управления. Население должно было содержать администрацию, полицию, дороги и военную инфраструктуру. При этом значительная часть денег уходила за пределы самого Туркестана. Уже в 1890-х в отчетах чиновников начали появляться жалобы на массовое обнищание части сельского населения Ферганы.

Проблемой оставалась и ирригация — вопрос для долины буквально жизненно важный. Российская администрация много говорила о модернизации, однако содержание старых арыков и каналов по-прежнему в значительной степени ложилось на местные общины. В некоторых районах ухудшение состояния оросительной системы приводило к конфликтам из-за воды, без которой в Фергане невозможно ни земледелие, ни сама жизнь.

Но дело было не только в экономике. Ликвидация Кокандского ханства означала для многих жителей Ферганы крушение привычного порядка, в котором мусульманская власть воспринималась как единственно возможная. Особенно болезненно перемены переживали религиозные круги — ишаны, дервиши, суфийские братства, связанные с прежней системой влияния и распределения доходов. Со своей стороны российская администрация относилась к ним с подозрением: в донесениях конца XIX века слово «фанатизм» встречается почти постоянно.

Недовольны были и многие бывшие кокандские чиновники, потерявшие положение после русского завоевания. Раздражение вызывала и сама колониальная администрация: туркестанские чиновники плохо знали местные языки и обычаи, а власть уездных начальников на местах часто была почти бесконтрольной.

Как писала в 1911 «Военная энциклопедия Сытина»:

«По мере занятия русскими войсками бывшего Кокандского ханства, сподвижники хана, теряя свое служебное положение, переселялись в Фергану. С присоединением же последней к России, она оказалась переполненной массою служивших и имевших значение и влияние лиц, на которых опиралась прежде ханская власть и которые остались совершенно не у дел, потерявши и свое значение в народе, и средства к жизни. Понятно, что все эти лица, так же, как и мусульманское духовенство, потерявшее свое первенствующее значение и большую часть доходов, не могли примириться со своим новым положением».

Так что к концу XIX века в Ферганской долине постепенно сформировалась широкая среда недовольных: бедные дехкане, зависевшие от долгов и неурожаев; часть мусульманского духовенства; дервиши и паломники; бывшие кокандские чиновники и другие люди, вытесненные новой системой на обочину жизни. Весной 1898 года у них впервые появится человек, который попробует объединить это недовольство под одним знаменем.

Обещания чуда

О человеке, который решился объявить очередной газават против русских, известно немного. Мухаммад Али (в русских документах его называли Мадали-ишан или Дукчи-ишан) родился в бедном кишлаке Мин-тюбе Ошского уезда. По другим данным, происходил будущий лидер восстания из селения Шахидан под Маргиланом, родившись в семье потомственного изготовителя веретен. По-тюркски «дукчи» или «ийикчи» означает именно «мастер, изготавливающий веретено» или «веретенщик». Именно от этой профессии и пошло его прозвище.

Арестованный Мухаммад Али (Мадали-ишан). Фото 1898 года

В академических и энциклопедических источниках конца XX — начала XXI века его чаще всего называют этническим узбеком. Тем не менее, согласно показаниям, которые давал сам Мухаммад Али на следствии, и которые цитируют некоторые современные исследователи, его предки были родом из Кашгара (территория современного Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая).

Еще мальчишкой Мадали обнаружил склонность к религиозным размышлениям. Он стал последователем пайтокского ишана Султан-хана-Тюри, а после его смерти принял звание «халифа» — наместника пророка, почитаемого среди дервишей. В 1887 году Мадали совершил хадж в Мекку. По возвращении он рассказывал последователям, что у могилы пророка получил откровение: десять лет он должен ишанствовать, а после — объявить газават.

Вернувшись в Фергану, ишан быстро приобрел известность. Он заботился о бедных, лечил больных, раздавал советы. В глазах простых людей он обладал особой духовной силой. К нему потянулись последователи — мюриды. Впрочем, писатель Иван Ювачев — бывший народоволец и отец основоположника литературы абсурда Даниила Хармса — посетивший после восстания Ферганскую долину и знакомый с обстоятельствами случившегося, хоть и признает высокий авторитет Мадали среди земляков, объясняет такой статус ишана различными хитростями:

«Своими страстными речами он умел собирать около себя толпы слушателей, жадно внимавших учению “святого”. Ишан привлекал к себе народ еще обильными угощениями и ложными чудесами. В его доме постоянно кипел гигантских размеров самовар для чая с тремя кранами. Всегда был готов плов из баранины, приготовленный будто бы чудесным образом без огня. Впоследствии нашли в стенах дома заделанные трубы для нагревания котлов. Простодушный народ верил чудотворцу и нес ему обильные подарки. Ишан принимал все, начиная от кусков холста и кончая верблюдами».

В начале 1898 года произошло событие, которое, вероятно, подтолкнуло ишана к решительным действиям. К нему явился некий Хаджи-Абду-Джалиль из Константинополя, передал волос из бороды пророка, грамоту от турецкого султана и халат. Посланник уговаривал ишана начать газават против неверных. Достоверность того, что этот человек действительно был послан султаном, Ювачев, как и более поздние авторы, ставит под сомнение, хотя для самого Мадали этого оказалось достаточно: он поверил, что его святая война благословлена, если не самим падишахом, то хотя бы его именем.

В апреле 1898 года в Мин-тюбе собралось такое огромное количество последователей Мадали, что многие молились на улице — в мечети им не хватило места. Ишан раздал своим приближенным 190 пригласительных писем за своей печатью — их развезли влиятельным мусульманам, жившим между Нарыном и Кара-Дарьей, призвав присоединиться к восстанию.

Руководители повстанцев, среди которых русские источники, помимо самого ишана Мадали, называют Муллу-Зияуддина Максума, Умарбека Датхи, Муллу-Ахмеда, Могамед-Зюлюма и Шадыбека-халифу, намечали поднять газават в Андижане, Оше и Маргелане, захватить Наманган, восстановить Кокандское ханство, а затем распространить восстание на весь Туркестан. Племянника Мадали, 14-летнего Абдулазиза, решили провозгласить ханом.

Но за этими грандиозными планами не стояло ничего, кроме веры в чудо. Ишан убеждал своих последователей: достаточно ударить по неверным — и Бог сделает все сам. Оружия у восставших практически не было — лишь то, что нашлось под рукой: шашки, палки, ножи. Несколько старых ружей — и больше ничего способного противостоять регулярной армии. По словам Ювачева, сторонники ишана свято верили в покровительство свыше: им внушали, что пули противника чудесным образом утратят силу и не смогут пробить тела воинов газавата. Согласно данным из «Истории завоевания Средней Азии» (1906) за авторством генерала Михаила Терентьева, некоторые из повстанцев отправились в бой, захватив с собой — в качестве самого действенного оружия — «заговоренные зубочистки», которые должны были защитить их от пуль. То есть, согласно этой подаче событий, люди шли умирать с палками и магическими палочками против винтовок.

При таком раскладе восстание было обречено на провал с самого начала.

Газават одной ночи

Вечером 17 мая 1898 года в Мин-тюбе ишан объявил о начале газавата. С ним выступило около двухсот человек — в основном мюриды и суфии. По пути следования к ним присоединялись жители встречных кишлаков. К моменту подхода к Андижану отряд вырос до двух тысяч. Ювачев пишет:

«Один из мюридов, одетый во все белое, то есть обрекший себя на смерть, ехал верхом на лошади впереди, с раскрытым Кораном и с зеленым знаменем в руках, окропленным кровью первого убитого русского».

Целью повстанцев был лагерь 20-го Туркестанского линейного батальона — две роты (4-я и 5-я), расположенные на окраине Андижана. В ночь нападения в лагере находилось 163 человека: 52 в 4-й роте и 111 в 5-й. Рельеф позволял подойти незаметно: лагерь окружала полоса кишлаков, а в 15–20 шагах от бараков была неровность местности, за которой можно было укрыться перед броском. Повстанцы подобрались к крайнему бараку 4-й роты.

Раздались крики «ур, ур!» («бей, бей!»). Нападающие бросились на спящих солдат. Некоторые кололи их холодным оружием через ткань палаток. Дежурные были убиты первыми. Однако паники в казармах удалось избежать. Решающим оказался буквально один эпизод, когда подпоручик Карселадзе сумел быстро поднять солдат 5-й роты, и унтер-офицеры раздали им боевые патроны. Как только бойцы заняли позиции и открыли огонь, ситуация мгновенно изменилась. У повстанцев за неимением огнестрельного оружия практически не было возможности ответить. Последователи ишана, еще минуту назад уверенные, что лагерь захвачен, начали отступать.

Вся схватка продолжалась около пятнадцати минут. Согласно официальным данным, в ходе нападения были убиты два унтер-офицера и девятнадцать рядовых (по другим данным, всего с российской стороны погибли 22 человека). Еще полтора десятка солдат получили тяжелые ранения. Нападения на Маргелан и Ош так и не состоялись.

Когда стало ясно, что гарнизон удержался, а обещанного массового выступления по всей долине не происходит, Мадали-ишан вместе примерно с тридцатью приближенными покинул район Андижана и попытался скрыться, но 19 мая был задержан у села Чарвак и доставлен в Андижан. На этом восстание, которое должно было восстановить Кокандское ханство и превратить Фергану в центр нового газавата, по сути закончилось.

Империя наносит ответный удар

Аресты сторонников Мадали охватили практически всю восточную часть Ферганской области. Задерживали не только участников нападения на лагерь, но и людей, у которых находили письма ишана, оружие или просто связи с дервишскими кругами. Следствие стремилось показать, что речь идет не о локальном бунте нескольких сотен фанатиков, а о широком заговоре против империи. Всего по делу были арестованы 777 человек. Среди привлеченных к суду оказались представители самых разных народов Ферганы: 257 кыргызов, 112 узбеков, 20 тюрок, 17 уйгуров, 3 кыпчака, 5 таджиков и один каракалпак. Впрочем, доказать участие большинства из них власти так и не смогли: 325 человек позднее освободили «за недостатком улик».

Дом Мадали-ишана в Мин-Тюбе во время проведения следственных действий, 1898 год

Следствие с самого начала велось как политическое дело исключительной важности. Для Петербурга восстание оказалось неприятным сюрпризом: спустя более двадцати лет после ликвидации Кокандского ханства в самом центре «успокоенного» Туркестана неожиданно вспыхнул вооруженный газават. Поэтому расследование должно было не только наказать виновных, но и объяснить, что именно произошло.

Суд проходил в форме военно-полевого разбирательства. Мадали-ишан и семнадцать его ближайших сообщников (по другим данным — восемнадцать) были приговорены к смертной казни. Большинству из них высшую меру, впрочем, заменили каторгой. Уже 12 июня 1898 года ишана и пятерых его главных помощников повесили перед казармой 4-й роты того самого 20-го батальона, на который они напали. Более трехсот человек отправили на каторгу и поселение в Сибирь, либо выслали за пределы Ферганской области. На население Андижанского, Ошского и Маргеланского уездов наложили денежную контрибуцию в 300 тысяч рублей. Кишлак Мин-тюбе, где жил ишан, приказали сравнять с землей, а его жителей выселили. Полосу земли, по которой двигалась толпа повстанцев от Мин-тюбе до Андижана, конфисковали в казну и передали под русское поселение.

И уже в ходе следствия власти пытались объяснить восстание прежде всего внешним влиянием. Сам ишан на следствии утверждал, что газавата он не объявлял, так как во время нападения на русских солдат находился, в «припадке умопомрачения или помешательства». Мадали говорил следователям:

«После завоевания края русскими в народе началась сильная порча нравов, отступление от требований шариата, пьянство, разврат и были подорваны семейные начала. Русская власть, хотя обращалась с народом мягко и гуманно, но в то же время запрещала паломничество в Мекку, отменила уплату зякета и лишила доходов вакуфные учреждения, не заботясь о поддержании нравственности и чистоты семейных нравов».

Однако власти, а за ними и российская пресса особое внимание уделили именно истории с загадочным человеком, прибывшим к ишану из Константинополя и вручившим ему халат и грамоту якобы от имени турецкого султана. Этот эпизод и показания самого ишана, который на следствии настаивал на подлинности послания из Стамбула, позволяли связать андижанские события с распространенными тогда страхами перед панисламизмом — идеей объединения мусульман под властью султана-халифа. В донесениях и газетных публикациях восстание постепенно превращалось не просто в локальный бунт, а в часть большой международной интриги.

Генерал Михаил Терентьев, по данным которого лидер восстания был «дурачком», а его отец в свое время злоупотреблял маковой настойкой, среди причин андижанских событий, помимо внешнего влияния, называл «странную и ни на чем не основанную уверенность высших представителей местной администрации в дружелюбии мусульманского населения».

Еще одной причиной Терентьев считал почти полное непонимание властями местной среды. Русские чиновники плохо знали языки, слабо ориентировались в исламских институтах и зачастую не представляли, каким влиянием продолжают пользоваться ишаны и дервишские братства. По сути, империя управляла огромной мусульманской территорией, которую понимала лишь поверхностно.

Но именно такой вывод и оказался для властей наиболее неудобным. Гораздо проще было объяснить Андижан внешней агитацией, турецкими эмиссарами и религиозным фанатизмом, чем признать: недовольство в Ферганской долине накапливалось десятилетиями. В официальной версии восстание выглядело внезапным заговором, организованным несколькими фанатиками. О том, что почва для него формировалась все двадцать лет после ликвидации Кокандского ханства, практически не говорилось.

Другим удобным объяснением стал, конечно же, религиозный фанатизм. Как рапортовал новый командующий войсками Туркестанского края генерал Сергей Духовский:

«Очевидно, все дело стояло исключительно на почве мусульманского фанатизма, который имел полную возможность развиваться до крайних пределов и, наконец, выразился в столь резкой форме… Среди туземного населения тлели, тлеют и будут тлеть еще долгое время очаги нежелающего добровольной смерти ислама, и что вспышка этих очагов, при благоприятных к тому обстоятельствах, возможна ежедневно».

В сущности, империя призналась, что проблема для нее заключалась прежде всего в неспособности региональной администрации вовремя заметить угрозу. Но и после Андижана 1898 года российская власть так и не смогла до конца ответить на главный вопрос: насколько прочным на самом деле было ее господство в Центральной Азии.

Российская печать, начиная с конца XIX века обсуждала события в Фергане как симптом гораздо более широкой проблемы. Если консервативные издания делали упор на «мусульманский фанатизм» и внешнюю агитацию, более прогрессивная часть публицистов обращала внимание на ошибки самой колониальной администрации. Одновременно дискутировался и социальный аспект восстания. Некоторые авторы обращали внимание на разорение части дехканства, рост долгов и разрушение прежней системы отношений в долине. Более поздние исследователи отмечали, что уже современники событий 1898 года «пытались выйти за рамки официальной версии о заговоре фанатиков», связывая выступление с более глубокими изменениями, произошедшими в Туркестане после русского завоевания.

Историю Андижана-1898 сегодня можно изучать по архивам, спорить о причинах, интерпретировать факты. И тем удивительнее, что трагедия, произошедшая уже в нашем веке, остается закрытой темой. В сегодняшнем Узбекистане андижанские события 2005 года так и не стали предметом открытого, всестороннего анализа — не говоря уже о каком-либо общественном консенсусе по их поводу. За сто с лишним лет изменились империи, идеологии и технологии насилия — но язык, которым власть объясняет опасные для нее кризисы, изменился куда меньше.

Похороны погибших в Андижане в мае 2005 года. Фото Радио "Свобода"