Стена у каждого своя

Опустынивание в Центральной Азии давно вышло за рамки экологической проблемы, став одной из причин, напрямую влияющих на водную безопасность и социально-экономическую стабильность. На фоне участившихся засух и деградации земель нередко можно услышать ссылки на Китай — страну, усилия которой приводят как пример успешной борьбы с наступлением песков. Заявления о сотрудничестве между КНР и странами региона в решении общей проблемы поднимают вопросы: насколько реален китайский успех и применима ли модель Поднебесной для Центральной Азии.

Деградация на всех уровнях

Центральная Азия относится к числу тех областей планеты, где изменения в состоянии земель накапливались десятилетиями и сегодня становятся заметны не только специалистам, но и далеко за пределами профессионального сообщества — в экономике, социальной сфере и повседневной жизни. По оценкам Конвенции ООН по борьбе с опустыниванием (UNCCD), деградированы уже более 20% территории Центральной Азии — то есть около 80 млн гектаров. Интенсивное сельское хозяйство, неэффективная ирригация, чрезмерный выпас скота и климатические изменения делают последствия этого особенно ощутимыми: прямо или косвенно они затрагивают большинство населения. Ведь речь идет не о локальных очагах, а о долговременной общерегиональной тенденции, которая лишь усиливается из-за дефицита воды.

Глобальный контекст только подчеркивает размер проблемы. Согласно данным UNCCD и связанных с ней исследований, в период с 2015 по 2019 год в мире ежегодно терялось около 100 млн гектаров продуктивных земель; суммарные потери за эти годы достигли 420 млн гектаров — площади, превышающей всю Центральную Азию. Для регионов с высокой зависимостью от сельского хозяйства, включая бывшие советские республики, эти изменения несут особенно ощутимые последствия.

В каждой стране они проявляются по-разному, но в итоге приводят к сходным результатам. В Казахстане, по оценкам экспертов ООН, около 78 % территории относится к зонам повышенного риска опустынивания, а сама страна остается одним из крупнейших источников пыльных бурь. В Узбекистане проблемы с землепользованием тесно связаны с кризисом Аральского моря: миллионы гектаров высохшего дна превратились в источник солепылевых выбросов, а доля земель, утративших продуктивность, несмотря на предпринимаемые меры, по-прежнему оценивается примерно в четверть территории страны. В Таджикистане и Кыргызстане, где значительная часть сельского хозяйства сосредоточена в горных и предгорных районах, давление на землю усиливается из-за эрозии почв и изменения режима осадков.

Однако общий знаменатель у этих процессов один — вода. Бассейны Амударьи и Сырдарьи, от которых в первую очередь зависит сельское хозяйство, испытывают растущее давление из-за сочетания климатических изменений, таяния ледников Памира и Тянь-Шаня и устаревших ирригационных практик. Сокращение доступных водных запасов напрямую отражается на земле: усиливается засоление, падает урожайность, пахотные участки и пастбища постепенно превращаются в бедленды.

Экономические последствия опустынивания в Центральной Азии уже сегодня измеряются миллиардами долларов. Эксперты оценивают ежегодный ущерб от деградации земель примерно в $2 млрд, указывая на прямую связь между состоянием почв, доходами сельского населения и миграционными потоками.

Формально все страны региона, включая Туркменистан, участвуют в международных инициативах по сдерживанию пустынь, однако в реальности эти обязательства часто остаются декларативными. Внедрение современных методов водосбережения и адаптированного к местным условиям землепользования идет медленно, а передовые международные наработки нередко используются фрагментарно, без системных изменений в управлении природными ресурсами. И логично, что при таком раскладе сотрудничество именно с Китаем начинает рассматриваться как попытка восполнить недостаток конкретных решений, ведь за последние десятилетия Пекин накопил огромный практический опыт борьбы с опустыниванием в более-менее сопоставимых природных условиях.

Великая и зеленая

Китайская программа Three-North Shelterbelt Forest Program (TSFP) или «Великая зеленая стена» (Great Green Wall), стартовала еще в далеком 1978 году и, по планам властей, продолжится как минимум до 2050 года. Это самый крупный в мире проект по лесовосстановлению, защите земель от ветровой эрозии и опустынивания, охватывающий 13 провинций, автономных районов и муниципалитетов на северо-западе, севере и северо-востоке страны — всего около 4 млн квадратных километров, что составляет более трети территории Китая. В основе «Стены» лежит создание череды лесных поясов, которые могли бы служить барьером на пути распространения песков.

Национальный день посадки деревьев в Китае. Фото VCG via Getty Images)

С момента запуска китайская программа прошла через несколько фаз развития и обновлялась в соответствии с научными данными и практическими результатами. Начиная с 2021 года реализуется шестой этап плана, охвативший 13,33 млн гектаров — для сравнения, площадь всего Таджикистана составляет 14,3 млн гектаров.

Одной из главных особенностей китайской программы стала детальная проработка ассортимента растений, используемых для озеленения. Местные ученые составили целый каталог, включающий 178 видов деревьев, 177 видов кустарников и 143 вида травянистых растений, пригодных для создания защитных полос. В северных областях, например, активно используются сосна маньчжурская (Pinus tabuliformis) и другие хвойные породы, способные переносить жесткие зимы и минимальный объем осадков. В пустынных зонах предпочтение отдают саксаулу (Haloxylon ammodendron) и тамариску (Tamarix spp.), которые благодаря глубоким корням могут закреплять подвижные пески и улучшать водный баланс почвы. Помимо деревьев широко высаживаются кустарники и травянистые растения, используемые для создания многоярусных защитных полос. Травы и злаки выполняют роль первой «мягкой» линии защиты, задерживая эрозию и создавая условия для последующей культивации древесных растений.

При этом китайская стратегия не сводится к механической высадке деревьев на каждом участке, попавшем под действие TSFP. Решения подбираются в зависимости от ландшафта — в одних районах сначала закрепляют подвижные пески с помощью трав и кустарников, в других — восстанавливают растительность вдоль русел и в верховьях рек, в горных районах делают ставку на противоэрозионные посадки.

«Все элементы природы связаны воедино. В борьбе с опустыниванием правительство Китая исходит из того, что горы, реки, леса, сельхозугодья, озера, степи и пустыни рассматриваются как единая экосистема», — отмечал в 2024 году директор Государственного лесного и степного управления КНР Гуань Чжиоу (Guan Zhi'ou).

На уровне регионов реализация программы включает детальные планы, разбитые по зонам ответственности. Так, во Внутренней Монголии, на которую приходится около 60 % всей нагрузки TSFP, действует собственная стратегия на 2021–2030 годы. Она включает десятки проектов по закреплению подвижных песков, лесонасаждению и развитию энергетической инфраструктуры на базе возобновляемых источников — прежде всего солнечной и ветровой энергетики. Только в 2023 году здесь было высажено 367 тысяч гектаров лесов, 1,2 млн гектаров травянистых растений, а работы по контролю песчаных и эрозионных почв охватили еще 633 тысяч гектаров, что эквивалентно площади, например, Хорезмской области Узбекистана.

Важно отметить также, что финансирование TSFP не сводится к разовым вливаниям и напрямую привязано к долгосрочной стратегии китайских властей. Например, в 2024 году Пекин направил на поддержку проекта средств отдельного фонда в размере около 12 млрд юаней (примерно $1,7 млрд) — сверх базовых бюджетных расходов на экологию. Даже на фоне замедления экономического роста и проблем в строительном и долговом секторах эти статьи расходов не были урезаны: высадка лесов и сдерживание пустынь остаются для властей приоритетом, который рассматривается как инвестиция в будущее, а не как второстепенная «зеленая» программа.

Вместе с тем, начиная с конца 1970-х годов весь проект неоднократно корректировали, подстраивая под изменение климата и растущую нехватку пресной воды. Акцент постепенно сместился с простого увеличения площадей посадок на устойчивость новых экосистем. Чтобы не держать TSFP исключительно на балансе государства, активно привлекаются частные средства. Компании, участвующие в восстановлении земель, получают налоговые льготы и субсидии, а в ряде районов экологические проекты напрямую связывают с развитием возобновляемой энергетики и соответствующей инфраструктуры. Это снижает нагрузку на бюджет и делает усилия властей менее зависимыми от экономических спадов и бюджетных циклов.

В итоге за более чем сорок лет реализации программы облик северных и северо-западных районов Китая заметно изменился. С конца 1970-х годов в рамках TSFP защитные насаждения были созданы на площади более 320 тысяч квадратных километров, что сопоставимо с территорией Польши. В целом лесистость увеличилась с 5,05 % (1978 год) до 13,84 % (2023 год).

Результаты проекта по озеленению пустыни в Синьцзяне. Фото с сайта glavagronom.ru

По данным Государственного лесного и степного управления КНР, если в 1980–2000 годах песчаные бури в северном Китае фиксировались в среднем около 17 раз в год, то в последние десять лет — 9–10 раз. Фактически речь идет о том, что за сезон жители сталкиваются с такими явлениями почти вдвое реже.

Однако за этими результатами скрывается вопрос, который все чаще поднимают международные эксперты: за счет каких источников воды удалось высадить столько деревьев в самых засушливых районах страны и насколько этот подход надежен в долгосрочной перспективе?

«И ни туды и ни сюды»

Во Внутренней Монголии защитные лесные полосы TSFP тянутся на десятки и сотни километров. Из космоса они выглядят как аккуратные зеленые коридоры, прорезающие сухой степной и полупустынный ландшафт. Именно этот регион чаще всего приводят в качестве примера успешной борьбы Китая с опустыниванием: пески стабилизированы, пыльные бури стали реже, растительность прижилась. Но именно здесь раньше других стало ясно, что у озеленения есть оборотная сторона.

Уже в начале 2000-х годов экологи начали фиксировать постоянное снижение уровня грунтовых вод и сокращение стока малых рек в районах интенсивных посадок. Речь шла не о разовой засухе в неблагоприятный сезон, а о системных изменениях водного баланса. Новые лесные массивы, особенно из быстрорастущих пород, потребляли существенно больше влаги, чем естественная степная или полупустынная растительность, которую они замещали. Этот эффект оказался не единичным: в засушливых районах Северного Китая массовое лесоразведение меняет распределение воды, увеличивая испарение и сокращая доступные запасы влаги.

Иными словами, борьба с песками в одном месте усиливает водный дефицит в другом.

Парадокс заключается в том, что растения для TSFP действительно подбирались с учетом местных условий — но сами критерии этого подбора долгое время оставались техническими, ландшафтными, но не гидрологическими. Наиболее наглядно эту проблему описывает Live Science, ссылаясь на спутниковые данные и исследование, опубликованное в журнале Earth's Future.

Как отмечает издание, лесопосадки активировали круговорот воды и привели к снижению ее доступности в северо-западных аридных регионах и восточных муссонных зонах, охватывающих около 74% территории Китая, в то время как на Тибетском плато воды стало больше.

«Мы обнаружили, что изменения в растительном покрове приводят к перераспределению воды… Но именно леса оказывают наиболее сильное влияние, поскольку деревья с глубокой корневой системой продолжают потреблять воду даже в засушливые периоды», — пояснил один из авторов исследования в Earth's Future, ученый-эколог из Утрехтского университета Ари Стаал (Arie Staal).

Особенно остро этот дисбаланс проявляется там, где годовое количество осадков находится на границе экологического равновесия — порядка 300–400 миллиметров в год. Например, в северном Китае, где проживает почти половина населения страны, но доступно менее 20% водных ресурсов, выросла конкуренция за влагу между экосистемами, сельским хозяйством и городами. В долгосрочной перспективе это ускоряет истощение подземных водоносных горизонтов и вынуждает все чаще компенсировать нехватку воды за счет ее переброски по системе каналов из других регионов. В условия климатической нестабильности такая модель повышает риск засух, способных вызвать экономические и социальные кризисы.

Постепенно правительство Китая начало корректировать свои подходы. В ряде районов власти пересмотрели планы: часть лесных проектов свернули или заменили на восстановление травянистой и кустарниковой растительности, которая требует меньше воды и лучше соответствует природным условиям. В официальных документах последних лет все чаще подчеркивается необходимость учитывать водную емкость территорий при выборе пород и плотности посадок.

Тем не менее противоречие между масштабом программы и природными ограничениями никуда не исчезло. Политическая значимость TSFP и долгосрочные цели по сдерживанию песков продолжают подталкивать местные власти поддерживать высокие темпы работ, даже там, где запасы воды лимитированы.

Река Тарим питает растительность вдоль своих берегов, провинция Синьцзян Китай. Фото Getty Images

Однако и это еще не все. В исследовании, опубликованном в Nature Communications в 2023 году, ученые показали, что крупные программы борьбы с опустыниванием в Китае, включая TSFP, имели и другие побочные эффекты. В ряде регионов перевод сельхозземель под леса и запреты на выпас скота привели к снижению доходов фермеров, причем государственные компенсации не всегда восполняли эти потери.

И все же водный вопрос остается самым узким местом китайской модели. Выходит, реализация TSFP позволила не только добиться заметных результатов в предотвращении деградации почв, но одновременно показала пределы инженерных решений в экологии.

Сын ошибок трудных

В последние годы взаимодействие Китая со странами Центральной Азии в сфере экологии и землепользования заметно активизировалось. В рамках инициативы «Пояс и путь» обсуждаются совместные планы по восстановлению деградированных земель, борьбе с опустыниванием, созданию защитных насаждений и обмену агротехнологиями. Китайские специалисты участвуют в пилотных проектах в Казахстане и Узбекистане, а на уровне правительств регулярно звучат заявления о «переносе успешного опыта» и «адаптации лучших практик». Формально это выглядит логично: часть северо-западных областей Китая по климату и ландшафту действительно ближе к Центральной Азии, чем к восточным муссонным территориям КНР.

Однако при переходе от общих слов к делу различия между двумя регионами могут стать определяющими. Центральная Азия в среднем намного суше: годовое количество осадков на огромных территориях не превышает 150–250 миллиметров — вдвое меньше, чем порог выживаемости лесных насаждений в Северном Китае. Это означает, что даже те наработки, которые в КНР сегодня признают пограничными по водной нагрузке, в Центральной Азии изначально будут работать на пределе или даже за его пределами.

К тому же значительная часть ландшафтов Центральной Азии — это степи, пустыни и полупустыни, где травянистая и кустарниковая растительность выполняет ту же стабилизирующую функцию, что леса в более влажных поясах. Пример Китая как раз показывает, что замещение таких систем деревьями без жесткого учета водного баланса чревато дальнейшей деградацией, а не восстановлением. Для Центральной Азии этот риск выше, поскольку и воды здесь меньше, и реабилитация водоносных горизонтов идет медленнее.

Еще одно важное отличие — сама структура водных ресурсов. Если Китай располагает возможностями для перераспределения стока рек и централизованного управления речными бассейнами, то в Центральной Азии почти каждая крупная река является трансграничной и, увы, близкой к истощению. Любое изменение водопотребления — даже под экологическими лозунгами — неизбежно отражается на отношениях между странами.

Наконец, нельзя игнорировать социальный фактор. Китай реализовывал TSFP в условиях сильной государственной вертикали и готовности субсидировать последствия для сельского населения. В странах Центральной Азии землепользование теснее связано с доходами домохозяйств, а пастбищное животноводство и орошаемое земледелие остаются базой сельской экономики. Масштабные ограничения на выпас или перевод угодий под «зеленые» проекты без надежных альтернатив могут усилить социальную уязвимость — эффект, который в Китае уже фиксировался и стал предметом корректировки экологической политики.

Все это, впрочем, не означает, что китайский опыт неприменим вовсе. Но его главная ценность для Центральной Азии заключается не в конкретных схемах посадок маньчжурской сосны, а в накопленных уроках. Тамариск и саксаул, например, уже давно активно высаживаются на высохшем дне Арала, но Китай на практике показал, что борьба с опустыниванием требует не разовых мер, а десятилетий кропотливой работы, стабильного финансирования и готовности отказываться от неработающих решений. Поднебесная продемонстрировала пределы «инженерного озеленения» и важность перехода от простого учета засаженных гектаров к оценке водных, климатических и социальных последствий.

Во всяком случае, как считают эксперты, эффекты, которые произвела на водный баланс Китая TSFP, возможны и в других странах, где реализуются крупные проекты по озеленению.

«С точки зрения водных ресурсов необходимо в каждом конкретном случае оценивать, являются ли те или иные изменения покрова земной поверхности полезными или нет. Это, помимо прочего, зависит от того, какое количество воды и в каких местах, поступая в атмосферу, затем снова выпадает в виде осадков», — отмечает Ари Стаал.

Так что наиболее перспективным направлением сотрудничества выглядит не воспроизведение «Великой зеленой стены» в новом ландшафте, а совместная работа над адаптированными подходами: восстановление степей и пастбищ, внедрение водосберегающих технологий, развитие мониторинга деградации земель и климатических рисков. Китай может быть в данном случае не образцом для прямого копирования, но партнером, уже прошедшим через ошибки, повторение которых для Центральной Азии обойдется слишком дорого.