«Все время долбить, что он враг народа, мразь, гниль, ничтожество»

Сотрудники НКВД. Фото с сайта life.ru

29 сентября 1937 года «тройка» НКВД Узбекской ССР приговорила к расстрелу 47 простых дехкан из Андижанской области. Формально — за «кулачество» и срыв хлебозаготовок. На деле — в рамках разнарядки, спущенной из центра. Подобные лимиты на аресты и расстрелы действовали во всех союзных республиках, включая РСФСР. Однако в Центральной Азии Большой террор 1937-1938 годов приобрел выраженные черты колониального переустройства. Наряду с обычными для всего СССР «врагами народа» здесь целенаправленно уничтожали местные элиты – политические и культурные, мусульманское духовенство, бывших участников антисоветского сопротивления и жителей приграничья. В казахских аулах, узбекских и таджикских кишлаках большевики строили свой «новый дивный мир» почти что с нуля, перекраивая границы и ломая сами основы традиционного уклада — семью, религию, общину.

Просто цифры

30 июля 1937 года нарком внутренних дел СССР Николай Ежов подписал приказ № 00447. Полное название документа — «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». Приказ вводил для каждого региона СССР план — сколько «врагов» положено расстрелять, а сколько отправить в лагеря.

Вот как эта разнарядка выглядела для среднеазиатских республик. Согласно тексту приказа, в Киргизской ССР предписывалось расстрелять 250 человек и отправить в лагеря еще 500. В Таджикской ССР — 500 и 1300 соответственно, в Туркменской — 500 и 1500, в Узбекской — 750 и 4000. Казахстан был разбит на восемь областей, и в сумме по ним проходило 2500 расстрелов и 5000 отправок в лагеря. Для сравнения: Московская область получала лимит в 5000 расстрелов и 30 000 лагерей; Ленинградская — 4000 и 10 000.

Приказ прямо запрещал республиканским органам НКВД самостоятельно превышать эти цифры. Если местным чекистам казалось, что «врагов» больше, требовалось запрашивать разрешение из Москвы. При этом в большинстве регионов СССР и в казахстанских областях операцию предписывалось начать 5 августа 1937 года, а в Узбекской, Туркменской, Таджикской и Киргизской ССР — с 10 августа.

Сам приказ причин отсрочки не объяснял. Возможно, местным органам НКВД требовалось дополнительное время для формирования «троек» и подготовки списков репрессируемых. Не исключено и другое: летом 1937 года в регионе уже разворачивалась кампания против республиканских партийных и государственных элит. В этих условиях Москва могла стремиться сначала обеспечить контроль над местным руководством, а уже затем запускать массовый террор. Наконец, свою роль могли играть специфика приграничного региона и необходимость подготовки материалов на «врагов народа».

Выносить приговоры должны были внесудебные «тройки». В каждой республике — свой состав, утвержденный Москвой:

▪️ в Узбекской ССР — нарком внутренних дел республики Николай Загвоздин, первый секретарь ЦК Компартии Узбекской ССР Акмаль Икрамов и секретарь ЦК Садыкжан Балтабаев;

▪️ в Таджикской ССР — нарком внутренних дел республики Сергей Тарасюк, первый секретарь ЦК компартии Таджикистана Урунбай Ашуров и помощник военного прокурора Среднеазиатского военного округа Василий Байков;

▪️ в Киргизской ССР — нарком внутренних дел республики Владимир Четвертаков, второй секретарь ЦК компартии Киргизии Хасан Джиенбаев и заместитель прокурора республики Юстин Гуцев;

▪️ в Туркменской ССР — нарком внутренних дел республики Освальд Нодев, секретарь ЦК компартии Туркмении Анна Мухамедов и председатель Совета народных комиссаров Туркменской ССР Ташли Аннамурадов.

▪️ в Казахстане отдельной республиканской «тройки» не создали. Вместо этого в каждой из восьми областей утвердили свою «тройку».

Следствие, согласно приказу № 00447, должно было проводиться «ускоренно и в упрощенном порядке», а приговоры приводиться в исполнение «с обязательным полным сохранением в тайне времени и места».

Всю операцию планировали закончить за четыре месяца. Но к январю 1938 года стало ясно: выделенных лимитов мало. Местные органы НКВД вошли во вкус и требовали продолжения.

31 января 1938 года Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило дополнительные лимиты. Постановление подписал лично Иосиф Сталин. Туркменской ССР добавили 1000 расстрелов, Киргизской — 500. Таджикской — 1000 расстрелов и 500 лагерных сроков, Узбекской — 2000 и 500 соответственно.

Всего постановление продлевало операцию в 22 регионах и добавляло 57 200 человек к спискам репрессированных, из них 48 000 шло под расстрел.

Приказы НКВД четко определяли, кого считать «врагом». Наряду с бывшими кулаками и уголовниками там значились «члены антисоветских партий — мусаватисты, иттихадисты, дашнаки». В переводе с языка чекистов это означало: настал час расплаты для всех, кто когда-либо боролся за независимость на южных окраинах бывшей Российской империи. В Центральной Азии под эту категорию попадали не только бывшие басмачи и члены националистических партий («Миллий иттиход» в Узбекистане, «Алаш» в Казахстане), но также мусульманское духовенство — ишаны, казии, муллы, суфийские наставники; реэмигранты, вернувшиеся из Ирана и Афганистана, где скрывались после разгрома басмачества; контрабандисты и переправщики, связанные с белой эмиграцией. Церемониться с ними прозванный «кровавым карликом» Ежов не собирался. Руководитель НКВД велел подчиненным

«самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства».

Кто же стал жертвами репрессий в реальности?

Иосиф Сталин и Николай Ежов, январь 1937 года

Люди

Осенью 1937 года в одной камере ташкентской тюрьмы могли оказаться люди, которые никогда не встретились бы при других обстоятельствах. Рядом сидели сельский мулла из Ферганской долины, преподаватель педагогического института, председатель колхоза, бывший участник басмаческого движения и районный партийный работник. Их объединяло только одно обстоятельство: в какой-то момент все они стали подозрительными для государства.

Одними из первых под удар попали джадиды, то есть просветители-реформаторы, которые открывали школы нового типа, выпускали газеты, издавали учебники, спорили о том, как быть мусульманином в современном мире. В революционные годы они поверили, что советская власть им поможет. Однако к концу 1930-х джадидское прошлое стало смертельным приговором.

В Узбекской ССР среди прочих были репрессированы писатель Абдулла Кадыри, поэт Абдулхамид Чулпан и ученый, публицист и государственный деятель Абдурауф Фитрат. Все трое стояли у истоков современной узбекской литературы. Жертвой Большого террора стал и поэт Усман Насыр. Многие другие деятели джадидского движения, включая Мунаввара Кары, были уничтожены советской властью еще раньше, в ходе репрессий конца 1920-х — начала 1930-х годов.

В Казахской ССР были расстреляны просветитель и общественный деятель Ахмет Байтурсынов и поэт Магжан Жумабаев (часть очевидцев, впрочем, утверждала, что видела его живым в лагере на Колыме в начале 1950-х). Лидера движения «Алаш» Алихана Букейханова казнили в Бутырской тюрьме. Все эти люди внесли огромный вклад в развитие казахской литературы, прессы, образования и национального движения. Многие их соратники стали жертвами более ранних репрессивных кампаний. Так, поэт и общественный деятель Миржакып Дулатов умер в заключении в 1935 году, а писатель Жусипбек Аймауытов был расстрелян еще в 1931-м.

В Киргизской ССР был расстрелян Касым Тыныстанов — языковед, поэт и один из создателей киргизской письменности. Его учебниками пользовались в школах по всей республике. Та же участь постигла историка и фольклориста Белека Солтоноева.

Следом настала очередь людей, которые строили уже советскую Центральную Азию. В Таджикской ССР были репрессированы Нусратулло Махсум и Шириншо Шотемур — руководители республики, сыгравшие важную роль в оформлении таджикской государственности. В Казахской ССР был расстрелян Санжар Асфендияров — врач и историк, руководивший в разное время наркоматами земледелия и здравоохранения республики. Жертвой террора стал идеолог пантюркизма Турар Рыскулов, занимавший высокие посты как в Туркестанской АССР, так и в союзных органах власти. В Киргизской ССР репрессировали первого председателя Совнаркома республики Юсупа Абдрахманова, председателя Центрального исполнительного комитета Баялы Исакеева и Торокула Айтматова — наркома торговли и отца писателя Чингиза Айтматова.

В Туркменской ССР были репрессированы председатель Совета народных комиссаров республики Кайгысыз Атабаев, председатель Центрального исполнительного комитета Недирбай Айтаков, бывший прокурор республики Худайкули Ханов.

В итоге массовых «чисток» к концу 1930-х годов от поколения людей, создававших советскую государственность в Центральной Азии, почти никого не осталось. Как отмечал в 2012 году научный сотрудник центра «Мемориал» Никита Петров,

«целью Сталина было поставить во главе союзных республик послушных, абсолютно зависимых от него людей с безупречным классовым происхождением. Личная преданность Сталину ценилась выше образовательного уровня. Многие репрессированные руководители были выходцами из зажиточных и привилегированных слоев населения, имели неплохое образование, полученное до 1917 года. Они имели самостоятельные заслуги в становлении и укреплении советской власти в своих республиках, имели огромный авторитет. Именно от таких руководителей Сталин предпочел избавиться».

Репрессии затронули и военных. В Среднеазиатском военном округе (САВО) «зачистили» практически весь высший командный состав. Были расстреляны командующий войсками округа Иван Грязнов, бывший командующий Михаил Великанов, члены Военного совета округа Борис Иппо и Федор Баузер, начальник штаба Александр Малышев — всего 111 человек. Как говорилось в книге «Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937—1938 гг. Среднеазиатский военный округ», изданной в 2019 году в Санкт-Петербурге,

«потери, которые понесло командование САВО в 1937—1938 годах, существенно повлияли на качество управления подчиненными структурами… В результате политической чистки командно-начальствующий состав РККА получил своеобразную инъекцию страха, что исключало возможность широко и самостоятельно мыслить, заставляло приспосабливаться, не выделяться, не проявлять инициативы».

Впоследствии именно эта «инъекция» отрицательно сказалась на боеспособности Красной Армии и во время Финской войны, и на первом этапе войны с Германией.

Но известные писатели, ученые, офицеры и партийные руководители составляли лишь вершину айсберга. Намного чаще под следствие попадали люди, о которых сегодня почти ничего не известно. Учителя сельских школ, бухгалтеры, ветеринары, агрономы, заведующие клубами, председатели колхозов, бригадиры. Многие из них стали первыми представителями новой образованной прослойки в своих районах. Государство нуждалось в таких специалистах, но одновременно относилось к ним с подозрением. Любая жалоба, конфликт с начальством или неосторожное высказывание могли привести к аресту.

Особое место среди жертв занимало мусульманское духовенство. Несмотря на десятилетия антирелигиозной политики, в жизни многих кишлаков муллы, ишаны и казии продолжали играть важную роль. Они проводили религиозные обряды, выступали посредниками в семейных спорах, учили детей основам грамоты и пользовались уважением соседей. Именно поэтому власти воспринимали их как конкурирующий источник влияния. В материалах НКВД духовных лидеров регулярно обвиняли в связях с басмачами, подготовке восстаний или сотрудничестве с иностранными разведками.

Репрессии против мусульманской элиты не ограничивались одним регионом. Следователи НКВД постоянно связывали мусульманских лидеров из разных частей СССР и соседних государств в рамках одних и тех же расследований. В материалах ряда крупных дел конца 1930-х годов религиозных деятелей Центральной Азии объединяли в единые «панисламистские организации» с мусульманскими лидерами Поволжья и Башкирии. Историк Юлия Гусева отмечает, что советские спецслужбы

«умело связывали в единую “панисламистскую паутину” то, что происходило в центре (Москва, Уфа), с разгромом национально-религиозной элиты в среднеазиатских республиках. “Цепью” обвинений оказались “скованы” казахские и волго-уральские национально-религиозные лидеры, которые на протяжении нескольких столетий регулярно контактировали по широкому кругу деловых и гуманитарных проблем».

Предельно подозрительно органы безопасности относились также к жителям приграничных районов. Для населения юга Таджикистана, Туркменистана или Узбекистана связи с Афганистаном были частью обычной жизни задолго до появления советских границ. Родственники могли жить по разные стороны Амударьи, торговцы регулярно пересекали границу, а некоторые семьи после гражданской войны оказались в разных государствах. В конце 1930-х годов подобные связи начали рассматриваться как потенциальная угроза. Наличие родственников за границей или поездка в соседнюю страну в прошлом могли стать основанием для обвинения в шпионаже.

Сотрудники НКВД, 1930-е годы. Фото из архива Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета

Отдельной категорией стали бывшие участники басмаческого движения. К моменту Большого террора вооруженное сопротивление советской власти в регионе было почти полностью подавлено. Многие бывшие басмачи сложили оружие еще в двадцатые годы, вернулись к мирной жизни и работали в колхозах. Однако их биографии продолжали храниться в архивах органов безопасности. Спустя годы старое участие в антисоветском движении снова становилось поводом для ареста.

Наконец, самой многочисленной группой жертв стали обычные жители аулов и кишлаков. Их имена редко попадали в книги по истории. Среди них были крестьяне, пастухи, ремесленники, рабочие и колхозники. Одних обвиняли в сокрытии урожая, других — в антисоветских разговорах, третьих — в связях с уже арестованными соседями или родственниками. Именно они составляли основную массу людей, прошедших через следствие и тюрьмы НКВД, а нередко и через расстрельные полигоны.

Показательно, что в числе расстрелянных к 1940 году оказались почти все члены первоначальных «троек», так что их состав потом неоднократно менялся.

Садыкжана Балтабаева, например, арестовали всего спустя месяц после появления приказа № 00447. К слову, и сам Ежов закончил жизнь в качестве «шпиона» и «террориста» — в 1940 году его поставили к стенке в подвале Военной коллегии Верховного суда СССР.

Общее число жертв Большого террора в Центральной Азии до сих пор остается предметом исследований. Однако речь однозначно может идти о десятках и даже сотнях тысяч жизней.

В Казахской ССР по политическим обвинениям в годы правления Сталина были осуждены более 100 тысяч человек, около 25 тысяч из них приговорены к высшей мере.

В Таджикской ССР репрессиям только во время Большого террора подверглись от 15 до 25 тысяч человек, в том числе около 70% членов местной Компартии Таджикистана.

В Киргизской ССР исследователи говорят примерно о 40 тысячах репрессированных за все годы сталинских чисток.

В Туркменской ССР лишь в 1938 году было арестовано 13 тысяч человек, из которых 4,5 тысячи расстреляны.

В Узбекской ССР около 100 тысяч человек попали под репрессии в период с 1937 по 1953 год. 13 тысяч из них были казнены.

Даже если эти цифры будут уточняться по мере открытия архивов, общий вывод вряд ли изменится: Большой террор стал одной из крупнейших социальных катастроф в истории советской Центральной Азии.

Механизм террора

Исследователи репрессий отмечают, что многие дела, проходившие через «тройки», строились без сколько-нибудь убедительной доказательной базы. Анализ архивных материалов показывает, что признания зачастую выбивались под пытками, а сами обвинения нередко основывались исключительно на доносах и свидетельствах других арестованных. В результате под следствием оказывались люди, чья единственная вина заключалась в их общественном авторитете или в каких-то случайных проступках в далеком прошлом. А иногда и вовсе случайные люди, никоим образом не попадавшие ни под одну из категорий «врагов народа».

Как именно добывали признания, рассказали позже сами сотрудники НКВД. В 1940 году, когда их самих арестовывали за «нарушение социалистической законности», они давали показания, из которых следовало, что пытки были не исключением, а нормой.

В ход шли «конвейеры» — многодневные допросы, когда следователи сменяли друг друга, а арестованный сутками не спал и не ел. Применяли и так называемую «выстойку»: человека заставляли стоять по нескольку суток подряд. Если он падал, его обливали холодной водой и били резиновыми жгутами. Эти избиения продолжались часами и сопровождались угрозами расправы с членами семьи арестованного и всяческими моральными унижениями. Вот что, например, говорилось в служебной записке «О порядке ведения следствия», подписанной офицерами НКВД и секретарем военно-партийной комиссии Сталинабадского гарнизона:

«Можно посадить обвиняемого на стул, при этом заставить сидеть прямо, без облокачивания и закидывания ноги на ногу и пресекать всякую попытку встать или облокачиваться (или стоять, но ходить, при этом ни на что не опираться, пресекая попытку сесть) до тех пор, пока не склонится к тому, чтобы давать показания, не давать курить, спать, есть, пить давать только изредка, в уборную водить только по крайней необходимости и это продолжать до тех пор, пока не напишет заявления… Все время долбить, что он контрреволюционер, враг народа, мразь, гниль, ничтожество, потерявший стыд и совесть, не человек, а контрреволюционер, и с ним поступаем как с контрреволюционером, что мы заставим давать показания, и он будет давать и давать о своей подлой контрреволюционной работе».

Любые сомнения в том, что пытки были санкционированы «сверху», развеяла шифротелеграмма Иосифа Сталина от 10 января 1939 года. В ней «отец народов» разъяснял партийному руководству на местах: «Применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)». По его логике, если «все буржуазные разведки применяют физическое воздействие», то советские органы госбезопасности также вправе использовать подобные методы. Более того, Сталин требовал и впредь применять их к «явным и неразоружившимся врагам народа» как «совершенно правильный и целесообразный метод».

В Киргизской ССР механизм работы НКВД прослеживается на примере дела Михаила Стамблера, бывшего начальника политотдела наркомсовхозов. Его арестовали, приговорили к расстрелу. Потом следователи пообещали Стамблеру: дашь показания на других — отменим приговор. Стамблер назвал 30 человек (и получил 20 лет лагерей). Тех арестовали. Они под пытками назвали следующих. Таким образом количество арестованных росло в геометрической прогрессии.

Об этой практике позднее рассказал бывший начальник IV отдела НКВД Киргизской ССР Иван Лоцманов. На следствии он показал, что, выполняя указания февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года, где Иосиф Сталин потребовал выявлять и уничтожать «двурушников» и «врагов народа», руководство республиканского НКВД потребовало резко увеличить число арестов. Когда реальных материалов не хватало, дела начали фабриковать. По словам Лоцманова, от следователей требовали не доказательств, а только фамилий. Так возникали целые «контрреволюционные центры», существовавшие только в протоколах НКВД. Самого Лоцманова в итоге тоже расстреляли.

Приговоры, согласно директиве центра, приводились в исполнение тайно. Расстреливали обычно ночью, на окраинах городов — в оврагах, карьерах, на пустырях. Тела сбрасывали в ямы и закапывали. В Киргизской ССР место расстрелов и захоронений устроили на территории заброшенного кирпичного завода в урочище Чон-Таш под Фрунзе (ныне Бишкек). В 1991 году эксгуматоры нашли там останки 137 человек.

Один из полигонов НКВД находился в 1937–1938 годах рядом с селом Жаналык под Алма-Атой. Приговоренных расстреливали в подвале здания алматинского НКВД на улице Дзержинского, а тела ночью привозили на полигон и сбрасывали в траншеи. Местным жителям говорили, что здесь хоронят больных животных и приближаться нельзя — можно заразиться. По разным данным, здесь похоронены от 4000 до 5000 человек. Останки случайно обнаружили в 1989 году при земляных работах и находят до сих пор.

Под Шымкентом местом казни стала Лисья балка — овраг на окраине города. Тела сбрасывали в пещеры и колодцы на глубину до 8 метров. По архивным документам, здесь захоронено около 16 тысяч человек. Среди опознанных — более 60 священнослужителей Русской православной церкви.

Из-за доносившихся отсюда криков и стонов казенных местные жители называли это место «Албасты сай» — «овраг, где водится нечисть».

Мемориальный комплекс "Лисья балка" под Шымкентом. Фото с сайта welcome.kz

В Узбекистане главное место массовых захоронений — урочище Алвасти куприк в Ташкенте, где в 1990 году были обнаружены останки расстрелянных. Там же, в Ташкенте, на территории издательского комплекса «Шарк», до сих пор стоит трехэтажный дом постройки 1914 года, в подвалах которого располагалось НКВД, где содержали и допрашивали арестованных. Сохранилась камера, в которой сидел Абдулла Кадыри.

При этом в Ашхабаде бывшее здание НКВД до сих пор занимают силовые структуры Туркменистана. Оно никогда не становилось музеем, доступ в его подвалы закрыт, и это больше всего говорит о политике памяти в стране, где тема репрессий остается полностью табуированной.

Память

В 1991 году, когда бывшие республики советской Центральной Азии обрели независимость, они должны были решить, что делать с наследием советского террора. Ответы получились разными.

Казахстан подошел к этому вопросу системно. 31 мая здесь отмечают День памяти жертв политических репрессий и голода. Есть специальный закон о реабилитации, существует разветвленная сеть музеев. Однако, как отмечал политолог Димаш Альжанов, «государство ограничивается символическими шагами — памятниками и днями памяти, — но не создает условий для полноценного общественного осмысления трагедии».

В Кыргызстане главным местом памяти стал мемориальный комплекс «Ата-Бейит», построенный в 2000 году на месте массового захоронения в Чон-Таше. Закон о реабилитации жертв политических репрессий здесь приняли еще в 1994 году, однако исследования архивов и публикация документов остаются значительно менее масштабными, чем в Казахстане.

Мемориальный комплекс "Ата-Бейит" под Бишкеком. Фото с сайта wikipedia.org

В Узбекистане времен Ислама Каримова власти предпочитали помалкивать о масштабах сталинского террора, хотя в Ташкенте, на месте расстрела, был открыт мемориальный комплекс «Шахидлар хотираси». При Шавкате Мирзиёеве риторика изменилась. Сегодня Верховный суд республики регулярно пересматривает дела 1930-х годов: к 2024 году реабилитированы более 1200 человек, включая одного из лидеров басмачей Ибрагимбека. Одновременно власти выстраивают новую идеологию — теперь жертвами объявляют тех, кто бился за свободу от «колониального» прошлого в целом.

Мемориальный комплекс "Шахидлар хотираси" в Ташкенте. Фото Марии Зиминой

Таджикистан и Туркмения словно выпали из общей тенденции. В Таджикистане до сих пор нет ни музея, ни развернутой государственной программы по реабилитации, не говоря уже о специальном законе. Гражданская война 1990-х отодвинула травму 1930-х на второй план. Тема репрессий остается в значительной степени уделом местных историков, журналистов и общественных инициатив. В Туркменистане академическая наука и пресса обходят тему советских репрессий молчанием. И эта тишина говорит громче любых мемориалов: власть, сама не чурающаяся репрессий, предпочитает, чтобы о тех событиях забыли навсегда.